Сердце на вынос, от него совсем ничего не осталось, только жалкая горстка разбитых осколков — вот и всего. Это уже даже не плачь, это отчаянный вой.
Как справиться с этой болью, как ее пережить? Что вообще нужно сделать теперь, чтобы научиться заново дышать полной грудью? Как убедить себя в том, что нас просто никогда не было друг для друга, что я эту сказку себе всего лишь выдумала? Ни на один из этих вопросов я не знала ответа.
И где-то там, за пределами этой ванной комнаты еще раздавался стук в дверь, и почти оглушительная трель звонка капала ядом на истерзанные нервы.
Господи, пусть он уйдет, просто уйдет из моей жизни навсегда. Что еще ему от меня надо?
И я закрываю ладонями уши и медленно раскачиваюсь из стороны в сторону, не в силах заглушить, ни агонию в своей душе, ни шум вокруг себя.
Я не знаю, когда наконец-то покинула душевую, но понимала одно — больше никто не ломится в дверь, не кричит и не просить открыть ее. Все, тишина. Дошло, наконец-то.
Мне казалось, что я выплакала все слезы, но это было не так.
Я легла в постель и закуталась в одеяло, отстраненно понимая, что теперь соленые капли беззвучно катятся из глаз. Снова и снова…
Я как на репите проматывала в голове наше прошлое и с ужасом понимала, что теперь-то пазл сложился. А я, наивная идиотка, действительно тогда поверила, что он месяц ждал, когда я с Ильей расстанусь. Ну точно! Сидел на завалинке, куковал, роняя скупые слезы. С Кариночкой он своей отрывался, а потом заметил мой влажный взгляд и вцепился в меня бульдожьей хваткой, разрывая меня на куски так легко и играючи.
Девственность он мою берег, ну-ну! Да я ему просто была не нужна, не хотел он меня — вот и вся жалкая правда, такая же жалкая, как и я. Видимо сделать это в Новый было для него вообще подвигом. Неопытная, пресная, скучная и нелюбимая девушка, которая только и делает, что раболепно заглядывает тебе в рот, да вымораживает своей одержимостью. Поэтому-то он меня и после не трогал, а не потому, что переживал и грел голову о том, что опять может сделать мне больно.
Но когда воспоминания дошли до Ветрова и Гордеева, то я не сдержалась и застонала в голос. Бог ты мой, какой же тупорылой курицей они меня считают, раз не стесняясь и без прикрас явились в аэропорт. Туда и обратно, чтобы точно убедиться, что меня форменно закатали в асфальт, чтобы посмеяться и позлословить на мой счет."
"И новый поток горьких слез и душераздирающих рыданий разорвал тишину комнаты.
