Давай, Агата, ты сильная! Ты сможешь!
И я поворачиваюсь к нему, и тут же получаю слишком болезненный ментальный удар под дых. Да уж, я слишком самоуверенная, но поворачивать назад уже поздно, хотя меня форменно выворачивает наизнанку только от одного его вида, от сильной, мускулистой, татуированной фигуры, стоящей в дверях, от стальных, усталых, красных глаз, что смотрят на меня слишком въедливо. Актер, актерище, ни дать ни взять…
— Доказательства? Мне они не нужны, можешь ими подтереться. Я все видела собственными глазами в твоем крутом навороченном телефоне, что можно разблокировать только твоим лицом или шестизначным сложным паролем.
В топку все, Демид, — и я быстро отерла слезинку, что предательски скатилась по щеке.
Выше нос, Агата! И не обращай внимание на его понурый вид, на его тяжелый вздох и то, как он, казалось бы, в панике лохматит свою шевелюру.
— Ладно, ладно…раз доказательства тебе не нужны, то вот тебе мое слово. Я клянусь, Агата, я не врал тебе!
И после этих слов тетива моего отчаяния все-таки лопается, и я со всей силы впадаю в блаженную ярость.
— Катись ты в ад, Демид! Что тебе еще нужно от меня? Что? Ты все забрал! Все! Мое сердце, мою душу, мое тело! Вот тебе еще мое «браво» и куча оваций. Забирай все, только уходи! Ты выиграл, победил! Все, что хочешь для тебя, только проваливай из моей жизни и дверь закрой с обратной стороны, — и слезы уже беспрерывным потоком текли из глаз.
— Я люблю тебя, — и он делает шаг в мою сторону, умоляюще протягивая руку, — прошу, не делай этого с нами!
Нечестный ход и самые желанные слова на свете выстреливают в меня в упор — без шансов на спасение.
И рыдание душит меня слишком сильно, и почти срывается с губ. О, Боже!
— А я нет! — припечатываю я его этой отвратительной ложью, — Убирайся! — кричу я ему и зажимаю уши руками, — Катись к своей Кариночке!
— Если бы я хотел, то давно уже был там. Но я здесь, рядом с тобой, Агата! Включи мозги! — он еще смеет злиться на меня.
— Я не верю тебе. Ни единому твоему слову, — жестко припечатываю я и судорожно вздыхаю.
— Твою мать! — неожиданно орет Громов и сжимает кулаки, а потом стискивает переносицу двумя пальцами и шумно выдыхает, — Хорошо! Хорошо, Агата, будь по-твоему. И знаешь, может оно и к лучшему, черт возьми. Зато теперь я хотя бы в курсе, что ты меня ни во что не ставишь. Все, что было, между нами, все, что мы прошли и пережили, каждое мое слово ты обесценила, поверив на слово, по сути, постороннему человеку.
