Я не имел никакого морального права спорить на чувства. Я идиот.
Я ушам своим поверить не могла. Демид Громов извиняется? Да завтра по Москве-реке русалки поплывут, не иначе! Только вот одно «но» — я ему не верю, ни одному его слову. Раз эта разрисованная Погремушка извиняется, значит ему опять что-то от меня нужно, а не потому, что там у него совесть проснулась и мешает крепко спать по ночам. П-ф-ф, да ни в жизнь не поверю! И новая волна ярости почти смела все ту терпимость, что накопилась за это время к этому человеку.
Хорошая попытка, но и я уже тертый калач!
— Идиот, с этим не поспоришь, — почти беспечно улыбнулась я ему, — но тебе повезло, ничего ведь криминального не случилось, мне как было на тебя фиолетово, так и осталось. Можешь спать спокойно.
Он, казалось бы, вздрогнул от моих слов, а потом опустил голову и покачал ей, будто бы ожидая от меня каких-то других слов. Ага, жди-жди, держи карман шире!
— Все равно, я должен был тебе это сказать, — упрямо припечатал Громов и пождал губы.
— Да-да, ну вот и все. Сказал, держи краба, — опять усмехнулась я и принялась бездумно перелистывать какую-то выданную мне книгу."
"— Я извиняюсь от чистого сердца, Агата, — как недалекой опять повторил расписной мажор и это невероятно вывело меня из себя. Вот прям бомбануло так, что слова, помимо воли вырвались из меня, наполненные сарказмом или даже издевкой.
— От сердца, говоришь? От чистого, да? — он не мигая смотрел на меня, а я продолжила наседать, — Люди с чистым сердцем находят удовольствия не в том, чтобы других топтать, Демид, не в том, чтобы спорить на их чувства, наслаждаясь потом своей победой и потешаясь над мучениями того, над кем была совершена такая «незначительная шалость».
Прикольно вам было, да, весело? Но там же спор не только на чувства был, ведь так? Очень видимо, забавно, нагадить в душу и тело осквернить всем этим. Так что, прости. Извинения я твои принимаю, но в чистоту твоего сердца я верить не хочу и не буду.
Еще что-то? — и вопросительно подняла одну бровь.
Одному богу известно, какими душевными силами мне далась эта речь. В груди опять заныло от обиды и страха. Да, черт возьми, мне было страшно представить «а что, если?». Да, человек извинился, но что мне были его извинения, когда ими можно было разве что только подтереться?
Уходи, Демид, уходи! В моем мире таких, как ты, нет и быть не может. Но это же Громов, упертый как Громов…
— Да, еще что-то, Агата.
