Может стоило бы подождать, но приказы сестры-настоятельницы должны выполняться без промедления.
— Эйса Кэрин. — позвала она негромко.
Вернув аспидную дощечку ученику, Кэрин повернулась к вошедшей. Просто так никто не стал бы прерывать урок. Значит дело и вправду важное.
— Что такое, сестра Триса?
— Тебя хочет видеть сестра-настоятельница. — она окинула взглядом ребят, сидевших за длинным столом на общей лавке. — Так что поспеши. Я закончу занятие.
— Слушаюсь. — девушка прижала левую руку к груди и чуть поклонилась.
Сестра Триса ответила ей легким кивком и посторонилась, выпуская из класса. Когда Кэрин скрылась в сумрачном коридоре, женщина закрыла окна, чтобы изгнать весеннее солнце и щебет птиц, а затем сурово оглядела учеников.
— Продолжим.
* * *Стремительным шагом Кэрин преодолела коридор, успев на ходу поправить платье и проверить, не выбился ли из гладкой прически случайный волос. Ничего хорошего от сестры-настоятельницы она не ждала.
Старейшая дама, возглавляющая монастырь, ходила исключительно в белом, и уже много лет держала своих подопечных в жестких руках.
Сильнее всего от нее доставалось воспитанницам — девочкам, которые росли в монастыре от рождения. Те, кому повезло дожить до восемнадцати лет — переходили на ступень выше. Становились учительницами. Новый статус избавлял от телесных наказаний, но и спрашивалось с девушек куда строже.
Сестры занимали высшую ступень в монастырской иерархии. Они приносили священную клятву в сорок лет, и с этого момента больше не покидали эти серые стены.
Именно они воспитывали подопечных и следили за моральным обликом учительниц. Новообращенные носили самые темные платья, но каждые пять лет их одежды становились все светлее. Как бы подчеркивая приближение к святости.
Кэрин хорошо знала, что через семнадцать лет станет одной из сестер. Просто потому, что у нее не было другого пути. Иногда мысль об этом вызывала щемящую тоску. Но с присущей ей твердостью, девушка приучала себя к смирению.
Лучше так, чем полная неопределенность.
Остановившись перед высокой дверью, Кэрин сделала глубокий вдох, выравнивая дыхание. Правилами монастыря запрещалось показывать усталость или эмоции. Поэтому лицо должно быть непроницаемым. Что бы ни творилось в душе.
Хотя по коже пробегал легкий холодок. Сколько раз, за этой самой дверью сестра-настоятельница прохаживалась по ее рукам и плечам тонким прутом. За смех, за слишком дерзкий взгляд, просто в нравоучение.
