Девушка, которая застряла в паутине

– Кто знает о том, что он там?

– Значит, только вы и персонал…

– Пусть так и остается. Извините, я на минутку…

Микаэль достал мобильный телефон и позвонил Яну Бублански. В голове он уже сформулировал еще один вопрос для «Ящика Лисбет».

Ян Бублански нервничал. Расследование топталось на месте, им не удалось обнаружить ни «Блэкфон», ни ноутбук Франса Бальдера, и поэтому они, несмотря на обстоятельные беседы с оператором, не смогли установить его контакты с внешним миром или даже получить представление о его юридических процессах.

Бублански считал, что пока у них есть лишь одни дымовые завесы и стандартные подходы, и нет почти ничего, кроме того, что какой-то воин ниндзя быстро и результативно появился – и исчез в темноте. Вообще, операция казалась чересчур идеальной, будто ее исполнителю были чужды обычные человеческие недостатки и противоречия, которые всегда угадываются в общей картине убийства. Здесь же все выглядело каким-то клинически чистым, и Бублански не мог отделаться от мысли, что для преступника это был просто обычный рабочий день.

– О, привет, – сказал Бублански. – Мы как раз о тебе говорили. Нам хочется – как можно скорее – снова допросить тебя.

– Конечно, пожалуйста, – ответил Блумквист. – Но сейчас я хочу поделиться более срочной информацией. Свидетель, Август Бальдер, является савантом.

– Мальчик, возможно, страдающий тяжелой формой умственной отсталости, но тем не менее обладающий совершенно особым талантом.

– Да, просматривали. Ты хочешь сказать, что их рисовал не Франс Бальдер?

– Отнюдь. Это сделал мальчик.

– Но работы выглядели невероятно зрелыми…

– Однако они принадлежат мальчику. А сегодня утром он уселся и нарисовал шахматные клетки на полу в спальне Бальдера… и не только их. Он изобразил еще луч света и тень. Лично я думаю, что это тень преступника и свет от его фонарика на лбу.

– Сейчас едва ли подходящее время для шуток.

– Откуда ты это знаешь?

– Я дома у его матери, Ханны Бальдер, на Торсгатан, сижу и смотрю на рисунок. Но мальчика здесь нет. Он в… – Журналист, казалось, заколебался. – Я не хочу больше ничего рассказывать по телефону, – добавил он.

– Ты сказал, что мальчику не дали дорисовать?

– Ему запретил рисовать психолог.