Иван поднял руку, обхватил ее затылок и поцеловал, на сей раз по-настоящему!
Сильно. С вырвавшимся из самых потаенных глубин, о которых и не догадывался, надрывом.
И Сашка ухватилась за него, прижалась, как за последний спасительный скалистый уступ над пропастью, и отпустила себя, первый раз в жизни разрешив себе, позволив ни о чем не думать, а просто быть!
Иван даже застонал, почувствовав эту перемену в ней, благодарно принимая капитуляцию, не перед ним и не перед обстоятельствами — нет, перед самой собой.
Он отодвинулся от нее, заглянул, совсем близко, в глаза — плавящееся в золоте балтийское серебро — удостовериться, что все правильно понял.
— Я хочу тебя! Сильно! Как только увидел, хочу!
— Да! — никакого шепота, смятения, смущения бессмысленными условностями.
Он правильно понял. Он все понял, почувствовал правильно!
— Да! — повторила Сашка.
И потащила с него футболку, ухватив за край, стянула неловкими, торопливыми движениями, швырнула куда-то белым флагом и, наклонившись, поцеловала в живот.
Иван зарычал, придержав ее голову за затылок.
А Сашка застыла! Изменилось все сразу — ее настроение, одна волна, в которой они были, — он остался, а она вынырнула! Он переполошился. Что?!
Нет!! Только не сейчас!!
— Гуров, мы не можем!! — потрясенно, отчаянно, с нотками рыдания в голосе воскликнула она.
Господи, боже мой, да что еще?!
— Почему не можем? — удалось как-то вытолкнуть ему слова.
— Ты избит! Ты весь синий!! У тебя, наверное, все болит внутри, ты…
«Слава тебе, Господи!» — возрадовался Иван.
— К черту все это, Сашка! — заорал он, резко подтянув ее к себе. — Сейчас меня остановить уже нельзя! Пристрелить можно, остановить нет!
Она кинулась его целовать! Сама!
— Меня тоже! — сквозь поцелуи орала она в ответ. — Пристрелить!
«Пресвятая Богородица и все апостолы иже с ней! — выплыло откуда-то у него в голове. — Благодарю вас!»
И он рванул с нее свою футболку, в которую она была упакована после душа и которая полетела вторым белым флагом в неизвестность.
Последним дополнением в абсолютной, безоговорочной обоюдной капитуляции куда-то исчезли ее трусики.
— Сашка! — хрипел он, не понимая, что говорит. — Сашка, все!
— Все! — соглашалась она радостно.
Он взревел, сгреб ее в охапку одним широким быстрым движением и бегом ринулся из кухни, через коридор, ногой распахнув, не останавливаясь, дверь в спальную — кровать!
И упал вместе с ней.
