Он перекатился с нее, удержался, чтобы не отодвинуться — стыдно так уж!
— Ладно, Гуров, все и так понятно: ты не доверяешь мне, я тебе, и все за этим следующее. Но давай хотя бы не опошлять того, что было. У тебя так было когда-нибудь? У меня нет! Никогда!
Он молчал.
А что тут скажешь? Господи, откуда ты взялась и за каким лядом все перевернула?! Чужая — своя женщина! Подозреваемая и на все способная, откуда ты свалилась на его голову?! Он не хочет ничего усложнять в своей жизни, он не хочет барахтаться в непонятном чувстве вины, обвинений!
— Спокойно, Гуров! У меня есть план! — деловито оповестила Сашка.
— Перевести все в шутку и несерьезность незатейливого траха я тебе не позволю! Мы договоримся, что ничего не было, и все! Ты непонятный Гуров, я непонятная Романова!
Да, да, все правильно. Он ее почти ненавидел в этот момент!
— Сашка, — сделал неожиданно он попытку, так непереносимо тяжело было стоять с ней порознь, на разных черно-белых позициях, — расскажи мне…
«Освободи нас обоих, Сашенька! — умолял он ее мысленно.
— Расскажи!»
Она рвалась к нему, он видел это в балтийском штормовом море ее глаз, рвалась поверить и… отступила.
— Мне нечего рассказывать и признаваться не в чем, Иван, я безоговорочно законопослушная дамочка и никогда ни в каких темных делишках не участвовала. Даже рядом не стояла! Я не знаю, кто ты и что тебе от меня надо. Для тебя это какие-то неизвестные мне цели, а для меня вопрос жизни. Я знаю, что жизни! Я не доверяю тебе, но не до такой степени, чтобы подозревать, что ты специально затащил меня в постель с намерением привязать к себе или выведать информацию из каких-то своих расчетов.
То, что произошло между нами, было честно, искренне, без обмана и невероятно здорово! И тебе так плохо сейчас, потому что ты понимаешь, что, может быть, уже завтра тебе придется меня сдать, продать. А если не сдать, то что со мной такой делать дальше в твоей замечательной жизни? Я все понимаю, Гуров, но мне от этого еще хуже! В миллион раз хуже!
Господи, боже мой! Ну не должна быть баба такой умной! Не должна, права не имеет так понимать и расщелкивать мужика! И что теперь со всем этим делать, с тем, что она выворачивает его своими словами наизнанку?!
Сашка! Санька! Милая, родная — чужая, единственная запретная и, может, единственная нужная женщина! Ну почувствуй меня, расскажи, что знаешь! Ну, давай!
Раздражение поднималось горчащей волной изнутри к горлу, и Иван не знал, что с ним делать.
