— Да в ведерке полощите, что Коля дал! — вслед им напомнила женщина и, повернувшись к Сашке, представилась: — Я Серафима Лукинична, все просто Лукиничной зовут, а мужа моего — Ильичом. Я тут пироги затеяла, надо пострелят подкормить, худые больно, да и вас побаловать!
— А где Ирина? — спросила Санька.
— Ирочка-то? Так они с Колей на речку пошли, купаться.
— Что-о?! — оторопела Сашка.
Она, не глядя, села на лавку, уставившись потрясенным взглядом на Лукиничну.
Этого не может быть! Этого просто не может быть!
— А чего такого-то? — подивилась Лукинична, вприщур глянув на Сашку.
— Вода хорошая, теплая. Чего не поплавать-то?
Сашка прижала обе ладони к губам, борясь со слезами радости, рвущимися фонтаном наружу.
— Ты чегой-то, плохое что подумала? — насторожилась Лукинична.
Сашка энергично замотала головой, не в силах ничего сказать. Вот не могла, и все — либо говорить, либо со слезами бороться!
Справилась. Перевела дыхание.
— Ира боится незнакомых людей, — непонятно объяснила она.
— Какие ж мы незнакомые! Мы свойские! — подивилась старушка.
— Да! — рассмеялась сквозь предательски выкатившиеся-таки слезы Сашка. — Это точно!
— Ты чего ревешь-то? — допытывалась неугомонная бабулька.
— От счастья!
— От счастья — это правильно. А с Ириной-то что? Болеет? Чего людей сторонится?
— Болеет. Ее сильно избили. Очень сильно. И напугали. Она боится всего. И дети у нас… тоже всего боятся, людей боятся.
— Ты не переживай, Шуронька! — Лукинична присела рядом с ней на лавку, обняла за плечи теплой, натруженной рукой и прижала к своему боку.
— Мы их откормим, отогреем. Вишь, вон с Коленькой-то на речку пошла-а! И детки щебечут — не боятся! Это сразу-то! Вчерась в ночь приехал, мы с Ильичом слыхали. А утречком-то шумнул меня — иди, говорит, Лукинична, познакомься с новыми жильцами. Я и прибегла. А уж они, малые-то, поначалу испужались, за Шарика спрятались, так я их вытащила, расцеловала. Отошли! Вон как гоняют, зайчатки! Все сладится, ты не боись, Шурочка, мы за ними приглядим!
Сашка отлепилась от убаюкивающего теплого бока.
— Спасибо вам большое!
Лукинична погладила Сашку по-матерински нежно по голове большой шершавой ладонью с застарелыми, потемневшими трещинами от непростой тяжкой работы."
"— Это тебе поклон до земли, что их сюда определила! Коля сказал: ты попросила. Что бог даст — то жизнь покажет, глядишь, и Коленька при них отогреется! — и спохватилась, поднимаясь.
