Дикарь

Я добровольно отрекся от семьи, связи рода и Духов предков. Шерх Хенсли — так звали целителя, что посоветовал пожить возле гейзера. Он был единственным, кто вообще хоть что-то посоветовал. Кто пустил меня на порог. Стоило узнать о моей проблеме, и двери целительских и лекарных захлопывались с неимоверной скоростью. Я их даже не винил. Другой я, тот, что был лучшим учеником академии, подающим надежды, талантом, гордостью и прочее, тот я — тоже не пустил бы на порог запечатанного. Может, побрезговал бы, а может, испугался.

Все знают, чем грозит такой пациент. Нестабильный псих, что способен уничтожить не только себя, но и окружающих.

Меня сторонились и боялись, я помню это выражение на лицах — ужас, презрение, брезгливость… Словно запечатывание — это заразная болезнь. Впрочем, кто-то верит и в это. Боятся. Никто не хочет лишиться могущества, а магия — это власть. Чем ее больше, чем устойчивее и весомее положение в обществе. Лангранжи стояли высоко, почти у подножия королевской семьи. А я со своим талантом мог бы поднять их до самой верхней ступени — правящей.

А вместо этого чуть не отправил в пропасть.

Да, я не виню свою семью за то, что они выкинули меня, как шелудивого пса.

Уже не виню. Они поступили правильно.

А что до целителей, глупо было рассчитывать на их помощь, запечатывание не лечится. После рассказа о гейзере меня охватила надежда. Благодаря ей и добрался до Ированса, не откинувшись по дороге. Первый год был трудным. Я верил, выл, злился, снова и снова бился в приступах, снова верил… Потом пришло понимание, что и гейзер мне не поможет.

Я помню тот день, ясный и солнечный. Я лежал в горячей воде, смотрел на плывущие облака и как-то совершенно четко и спокойно осознавал, что это тоже бесполезно. Что нет в этой воде никакого волшебства, все это байки местного населения. Волшебства нет, силы нет, и исцеления для меня тоже нет. Все это я принял равнодушно, потому что вера к тому моменту меня оставила.

Скорее всего, Хенсли тоже знал об этом. Он просто отправил меня сюда и дал время привыкнуть.

Смириться с собственной ущербностью. Не знаю, милосердие это или изощренная жестокость. Если бы я не был «Тем самым Лангранжем», привыкнуть к новой жизни было бы легче, наверное. Но я стоял так высоко, что падение оказалось слишком болезненным. На самом деле иногда я уверен, что разбился. Что не живу. Что умер там, на Багровой Скале. Первые три года я проклинал Духов за то, что они меня тогда не забрали.

Последние два года из семи были почти спокойными.