Дикие нравы

Оттого, кстати, что работяги предпочитали работать семейным подрядом их лагерь, состоящий из наспех возведенных на скорую руку тростниковых хижин и шалашей, весьма походил на обычную конголезскую деревушку. С обязательными курицами, бродящими между домов, коренастыми бабами в цветастых платьях, снующими туда сюда с притороченным на головах грузом, удушливым запахом нечистот и вечным детским ором, доносившимся даже сюда на площадку перед полевой кухней, расположенную метров на двадцать выше по плоскогорью.

Когда Макс подошел к столам, большинство наемников уже закончили завтракать и разбрелись по своим делам, оставив на потемневших досках горы грязных мисок, лужи соуса и хлебных крошек. Лишь Компостер, сосредоточенно глядя перед собой и одухотворенно двигая своей огромной челюстью, скреб ложкой по железному дну миски, доедая щедро сдобренный тушенкой рис, запивая сногсшибательно пахнущим местными пряностями кофе.

— Доброе утро, — улыбнулся ему Максим, усаживаясь напротив.

Наемник лишь что-то пробурчал, видимо, это должно было означать приветствие.

Максим вновь второй раз за утро с удивлением почувствовал раздражение, отчего-то не слишком вежливая реакция наемника на его слова вызвала внутри просто бурю возмущения. Вдруг невыносимо до зуда в руках захотелось взять и нахлобучить хаму прямо на голову стоящий рядом чугунный бачок из-под каши, чтобы знал в другой раз, что с людьми надо общаться уважительно. С трудом подавив этот нерациональный порыв, и чувствуя, что улучшившееся после душа настроение безвозвратно испорчено, Максим махнул рукой, подзывая возившуюся у котлов маму.

Мамами здесь в принципе называли всех местных женщин в возрасте от тридцати и старше. Негритянкам почему-то это очень льстило, и такое обращение они почитали весьма уважительным, подчеркивающим их статус. Поварих, готовивших еду, было всего три, запоминать их имена Максим счел делом сложным, да и не знал их никто из наемников, потому, ничтоже сумяшеся всех их звали просто мамами, благо все вместе они на кухне практически не появлялись и путаница здесь возникнуть не могла.

— Эй, мамми, — окликнул Максим, почти целиком нырнувшую в котел дородную негритянку. — Я пришел завтракать!

— Иду, иду… — глухо прогудела откуда-то из недр котла чернокожая мамми. — Сейчас иду дорогой!

«Какой я тебе дорогой, чернозадая шлюха, — мельком подумал Максим. — Дать бы тебе сейчас пинка, чтобы запомнила, как надо обращаться к белому человеку.