Дикие нравы

С удивлением оглядев препятствие, будто только сейчас впервые узнал о его существовании, Барсуков, недолго думая, голыми руками отодрал одну из проволочных нитей от крепившего заграждение столба, поднырнул под другую и оказался по ту сторону первой линии ограды. Бельгиец на вышке вскинул автоматическую винтовку, погрозив нарушителю порядка ее хищным кургузым стволом.

— Presentez-vous immediatement en arriere! (Немедленно идите назад!)

— Лесэ муа транкиль! Же дуа але, — молитвенно сложив руки на груди и безбожно коверкая наспех заученные французские слова, простонал Барсуков, просительно глядя снизу вверх на часового.

Ответом ему был лишь энергичное движение автоматного ствола, недвусмысленно приказывавшее покинуть запретное пространство между ограждениями.

— Же дуа але! — звонко выкрикнул Барсуков и в натянутом как струна звуке этого крика чувствовалась истеричная решимость.

Выстрел грохнул, вспугнув с ветвей недалеких деревьев птичью мелочь. Солдаты невольно замерли, глядя на Барсукова, тот не обращая внимания на последнее предупреждение бельгийца, раскачивал проволоку второго ряда ограждения.

Казалось, больше ничего в окружающем мире его в тот момент не интересовало.

— Не надо, Барсук, иди назад! — нерешительно крикнул кто-то из толпившихся у крайних палаток бойцов. — Брось, не надо!

Барсуков даже ухом не повел, словно бы и не слышал.

— Же дуа але, же дуа але… — будто заклинание твердил он себе под нос намертво затверженную фразу.

Проволока, прихваченная проржавевшими загнутыми в дерево столба гвоздями, вроде бы начала поддаваться, на месте будущего излома уже сверкнула ярким серебром металла первая трещина.

По разбитым пальцам текла кровь, но Барсуков даже не замечал этого, еще не много, еще одно маленькое усилие… «Же дуа але…».

Автоматическая винтовка сухо отсекла экономную очередь. Три пули ударили русского в спину, на таком расстоянии даже при автоматическом огне разброс минимален. Сила удара разогнанного в стволе свинца швырнула нарушителя на колючку, стальные нити натянулись, удерживая вес тела, и русский беспомощно цепляясь за них слабеющими пальцами, сполз вниз, в сочную африканскую траву.

Лицо, изодранное об шипы колючей проволоки, залило неестественно яркой на фоне солнечного погожего дня кровью. Впрочем, Барсукову было уже все равно, он больше не чувствовал боли. «Же дуа але…», — шепнули холодеющие губы. «Что же ты лежишь, сынок? — всплеснула руками мама Барсукова, сухонькая старушка в цветастой косынке.