Дикое поле

Где он его видел, где?!

И тут как ударило: однажды ночью он провожал этого человека из дома Бухвостова до заставы! На прощанье Никита Авдеевич тихо сказал ему: «Смотри, Фрол, только из рук в руки!»

Стрелец загородил незнакомцу дорогу и вежливо сказал на польском:

— Добрый вечер пану! Сдается, мы знакомы?

— Добрый вечер, — поклонился ему черноусый. Ни один мускул не дрогнул на его лице, глаза смотрели спокойно и ласково. — Шановный пан ошибся, мы не знакомы.

— Фрол, — шепнул Павлин.

— Цо? — Легкая улыбка скользнула по губам черноусого.

 — Пусть шановный пан извинит, я очень тороплюсь. — Он ловко обошел огромного Тархова и направился своей дорогой.

Немного выждав, стрелец пошел за ним. Он был уверен, что не ошибся, может, Фрол тоже узнал его, но остерегся разговаривать на улице? Сейчас у Павлина вновь воскресла надежда разыскать того, кому предназначена тайная грамотка. Упустить черноусого было никак нельзя: наверно, не стоило его останавливать, но уж больно неожиданно он встретился.

Тем временем черноусый свернул в узкий переулочек, потом в другой, пролез в щель между прутьями ограды старого кладбища, запетлял среди могил и скрылся за углом костела — древнего, сложенного из фигурного темно-красного кирпича.

Храм был уже закрыт, кладбище пустынно. Быстро темнело. Павлин прибавил шагу, боясь потерять в сгущающихся сумерках торопливо уходившего Фрола. С трудом протиснувшись в щель между прутьями ограды, стрелец почти бегом кинулся по тропинке к костелу, спотыкаясь о куски расколотых надгробий. Свернул за угол и…

Спас его сундучок с товаром. В самый последний момент он решил переложить его с правой руки на левую и держал перед животом. Еще доля секунды — и лежать бы Павлину на земле, заливаясь горячей кровью, и затуманенным болью взором видеть, как сизой массой выползают кишки из его распоротого брюха.

Острый, длинный нож Фрола угодил прямо в сундучок. Клинок хрустнул и сломался от сильного, точного удара. Противник хотел отпрыгнуть, но Павлин успел поймать его за руку и вывернуть ее.

Бросив сундучок, он сграбастал черноусого, оторвал от земли и прижал спиной к своей груди.

Фрол забился в его ручищах, как раненая птица, пытаясь ударить затылком в лицо, лягнуть по ногам каблуками. В поджаром, мускулистом теле оказалась недюжинная мощь, и стрельцу стоило немалого труда заставить его притихнуть. Зажав так, что чуть не хрустнули кости, он загудел ему в ухо по-русски:

— Свой я! Свой! Вспомни, года два назад, ночью, тебя провожали в Москве до заставы.