Дикое поле

Она теперь моя, а я все сделал, что ты хотел! Отец меня зовет!

— Отец тебя уму-разуму учит. Куда ты побежишь, да еще с молодой женой? До Крыма тысячи верст! И кому ты там нужен, окромя родителей? Чужие тебе теперь ордынцы, они веры другой. Может, хочешь, чтобы твоего отца хан обвинил в измене, а Любашу забрали в гарем Гирея или Азис-мурзы? Тогда валяй, прикажу ворота открыть, но отпущу тебя одного, а родню свою на поругание не дам!

Рифат отшатнулся, будто его толкнули в грудь, а дьяк поднялся и пошел на него, пристально глядя в глаза и не переставая говорить:

— Иляс-мурза хочет род продлить, передать тебе и детям твоим свои славу и богатство, а ты решил подрубить все под корень и бросить под ноги Гирею? Государь наш милостивый тебе деревеньку пожаловал, я тебе дал жену-красавицу.

Кто мне взялся врага в доме сыскать, кому я верил, считая мужчиной, а не сосунком?

Подойдя вплотную к Рифату, Никита Авдеевич внезапно вырвал у него нож и откинул в сторону.

Потом размахнулся и дал Рифату крепкий подзатыльник.

— А ну пошел к жене! И дурь из головы выбрось! Ишь, чего удумал, в Крым бежать!

Молодой мурза зло скрипнул зубами, однако разом присмирел. Бочком он обошел дьяка и выскочил из конюшни. Бухвостов вытер пот со лба и облегченно перевел дух — мог ведь и пырнуть, пьяный дурачок! Хмель в голову ударил, вот и натворил бы сдуру делов. Ничего, ночью ему не до того будет, а утром проспится.

Дьяк развязал конюха и велел ему помалкивать.

Тот понимающе кивнул и поплелся расседлывать жеребца…

Когда Никита Авдеевич вернулся в дом, молодых уже собирались провожать в сенник, где на тридевяти снопах постелили попоны, а поверх них чистое льняное полотно. По углам брачной постели поставили мед в глиняных кружках, в головах — две горящие свечи и кадь с пшеницей. Дружка жениха взял жареного петуха и обернул в чистую скатерть. Посаженая мать осыпала Любашу и Рифата хмелем и дала отведать петушиного мяса: жениху протянула голову, а невесте — шею, чтобы вертела мужниной головой.

Молодые улыбались, будто ничего не произошло. На дворе цокали подковы: один из дружек, по обычаю, всю ночь должен караулить верхом и с обнаженной саблей под окнами сенника, охраняя покой молодых, а пир тем временем будет продолжаться своим чередом.

«Неужто и Любаша собиралась с ним в Крым скакать? — провожая молодых, подумал дьяк.