Дитя дьявола

Софи тут же позабыла о своих надутых щеках и оживленно защебетала:

— Он здесь? Где, ох, да где же? Я его не вижу! Я знала, знала, что Видал меня не обманет! Ну и достанется ему от меня за опоздание! — И она счастливо улыбнулась.

На какое-то время маркиз скрылся из виду, через несколько минут в дверь ложи постучали.

Софи встретила Видала обольстительной улыбкой, которая и упрекала, и манила одновременно.

— А, так это вы, милорд? По правде сказать, я уже и не ожидала вас увидеть. После всех драматических историй, которые мы сегодня услышали, я всерьез испугалась за вас.

— И почему же? — осведомился его светлость, целуя ручку красавице. — Неужели вы думаете, будто я способен доставить хоть малейшее огорчение такой прелестнице, как вы?

— О, милорд, я ведь не знаю, как вы поступите, если я вас вдруг рассержу, — звонко рассмеялась София.

— Тогда не стоит меня сердить, — посоветовал маркиз. — Вместо капризов лучше давайте выйдем в коридор. Занавес поднимется лишь через несколько минут.

— Но вы разве не знаете, что идет пятый акт? Вы появились вовремя, чтобы увидеть концовку пьесы.

— Ну так просветите меня, о чем пьеска, — улыбнулся его светлость.

— Вы этого не заслужили, — жеманно проворковала Софи и поднялась, — если я и выйду с вами, то лишь на одну-единственную минутку.

Мистер Симпкинс предостерегающе кашлянул.

— Вы что-то сказали, сэр? — надменно обронил маркиз.

В голосе Видала было столько высокомерия, что бедный Джошуа тут же стушевался и пролепетал нечто маловразумительное.

Снисходительно улыбнувшись, маркиз собирался уже открыть дверь, когда его внимание привлек румянец, полыхавший на щеках старшей мисс Чаллонер. Он вздернул брови. С какой стати эта девица красна как рак? Мери подняла голову, и на мгновение их взгляды скрестились. Видал прочел в глазах девушки глубокое презрение. Покинув ложу, маркиз спросил у Софи, чем он мог досадить ее сестрице.

— Мери не одобряет вашего поведения, милорд, — последовал равнодушный ответ.

Видал был ошеломлен.

Ничто в Софи, ее матери и кузинах не давало оснований полагать, что Мери Чаллонер окажется столь добродетельной. Мамашу Видал называл стареющей гарпией, сестры Метчем были откровенно вульгарны. Он накрыл ладонь Софи своей аристократической рукой.

— Итак, ваша Мери — образец добродетели? И вы тоже?

Софи подняла ресницы и уловила в глазах его светлости знакомый блеск, который и пугал и волновал ее. Блеск, от которого бедняжку бросало то в жар, то в холод.