Дива

— Откуда знаешь? — восторженно спросил генерал Гриша.

— По телевизору слыхал.

— Для сбора информации она приехала, — провор­чал Кухналёв. — Фольклор — прикрытие. Наши сдела­ли установку: принцесса — офицер спецслужб.

— Ты наговоришь, Родионыч! — возмутился Ко­стыль. — Тебе везде шпионы чудятся. А у принцессы, мо­жет быть, тонкая душа? Поэтому я сейчас учу наизусть Пушкина, «Руслана и Людмилу»...

Его уже никто не слушал.

— Товарищи, попрошу всех соблюдать конфиденци­альность, — напомнил милицейский генерал.

— Слова «король», «принцесса» не использовать даже в разговорах с егерями. И никак не величать. Просто гости, господа.

А про короля уже знали все пижменские туземцы! Даже «фотаться» готовились..."

"На том совет закончился, и все повалили на улицу к своим автомобилям. В это время наряд вывел из же­лезного ящика закованного в наручники Боруту. Глав­ный кукловод на Пижме сейчас сам походил на дивьё лес­ное, только не на лешего — на шишка, лесного гнома: малый ростом, но всклоченный, будто ему начёс сдела­ли, и из волос отовсюду торчит солома.

Однако вид при этом был не потешный, не сказочный: его цыганские, чуть навыкат глаза посверкивали вызывающе, а на лице застыла надменная усмешка. Скорее всего, третий глаз у него так и не вылупился, переносица была чистой и гладкой, но следовало отметить, что взгляд был прон­зительным, цепким и чувственным. Боруту поместили в милицейскую машину, и кавалькада автомобилей по­кинула базу. Только главный стражник Кухналёв остал­ся на базе, да и то ненадолго. Он достал из своего джи­па пистолет в подмышечной кобуре, сел в УАЗ и поехал осматривать объекты, которые теперь брались под кру­глосуточную охрану. А Костыль оттянул Зарубина в сто­рону и, жалкий, растерзанный, с затаённой обидой, по­пытался оправдаться.

— На меня навалились! Ты пойми, Игорь!.. Кстати, у тебя была возможность — один вечер. Сам виноват, ла­баз не нашёл. Ведьма глаза тебе отвела...

— Всё путём, Олесь, — дружески сказал Зарубин.

— Не бери в голову!..

А сам ощутил первый толчок ничем не оправданной неприязни.

Утешить Костыля было невозможно, губы кривились от сдерживаемых эмоций, возможно, от слёз, и это выра­жение слабости начинало раздражать.

— Не просто навалились, — продолжал он жалобно. — В блин раскатали! Гриша, и тот рот открыл... Забыл, гад, кто его в кресло начальника посадил! В общем, меня сли­вают по полной. А я размечтался про Госохотконтроль...