Дива

Клюнув носом несколько раз, он встряхнулся, клятвенно пообещал историю Боруты завтра продолжить, прилёг у костра и вдруг, уже полусонный, стал вспоминать своего отца, который, оказывается, служил в конвойных. В пижменских краях тогда были лесные зоны, лес рубили зэки, и многие туземцы пошли на службу во внутренние войска. Вот и старший Баешник вкусил этого хлебушка, после чего стал мрачным, молчаливым и без явной причины однажды застрелился из служебного оружия, будучи в карауле.

Зачем всё это он вспомнил, было непонятно, посколь­ку сам вскоре опять засопел и больше уже не просыпал­ся.

Однако настроил Зарубина на свои воспоминания, ко­торые напрочь отпугнули сон."

"Всякий раз, когда он приезжал к отцу, они непремен­но брали удочки и шли на реку, чтобы просидеть ночь у костра. Свою родную мать Зарубин помнил очень пло­хо: родители разошлись, когда ему шёл пятый год. Мать тоже работала в лагере, познакомилась там с каким-то зэком, страстно влюбилась и, когда тот освободился, убе­жала с ним в Орловскую область.

Игорь не испытывал к ней никакого притяжения, и отец говорил, это оттого, что она никогда не кормила его грудью. Будто роды были тяжёлыми, и у матери пропало молоко, так что вкуса его он не помнил, будучи полноценным искусственником.

Отец Зарубина всю жизнь прослужил в конвойных вой­сках: начиная со срочной службы охранял лагеря, этапи­ровал и ловил, если сбегали, зэков-уголовников и, не зная другой жизни, своей гордился и восхищался. Более всего любил бокс, которым занимался почти профессионально, садил на соревнования, побеждал и страстно любил воен­ную форму, ходил всегда начищенный, наглаженный, к са­погам прикручивал стальные подковки, чтоб при ходьбе цокали.

Отец был урождённым вологжанином, к месту и не к месту любил повторять фразу:

— Вологодский конвой шутить не любит!

В ней, как конфета в обёртке, был упакован крутой, сильный характер неподкупного, мужественного чело­века — так казалось отцу. Да и сыну тоже, поскольку ро­дитель с малых лет стал делать из него бойца, для на­чала — боксёра.

Тренировал сам, но, когда отправил жить к бабушке в Грязовец, лично записал в секцию, до­говорился с тренером и тщательно отслеживал заня­тия. В двенадцать лет Игорю сломали нос, на всю жизнь оставив опознавательный знак, и иссекли губы, поэто­му он носил усы. Отец приезжал часто, весь наглажен­ный и скрипучий, либо на каникулы забирал к себе в ла­герь, но не пионерский, водил на службу, где сам часами о чём-то разговаривал с зэками.