Дива

Когда же они проводи­ли товарищеские встречи на песчаном или травянистом ринге, то отец уже не давал ему пощады, как в отроче­стве, — боксировал как с равным и свирепел при этом, если Игорь не сдавался. Ещё хуже, если пропускал удары и ли уходил в нокдаун. Форма на нём износилась, потуск­нела, исчезли стрелки на брюках, сапоги больше не цо- кили и ссохлись, стали кургузыми затёртые капитанские погоны. Всё военное он надевал теперь, только приходя МП службу, а так стал ездить в гражданском и ещё оправ­дывался: мол, у населения негативное отношение к лю­дям в форме.

К тому времени он уже женился, и у них с новой женой появилась мечта поскорее выйти на пен­сию и поселиться где-нибудь в деревне, завести корову, хозяйство, что он впоследствии и сделал."

"А Зарубин-младший тем временем пережил все дет­ские страхи, заканчивал школу и стоял перед выбором, куда пойти. Вологда славилась в то время обилием ла­герей и вологодским маслом, поэтому путей было два: первый лёгкий, в ненавистное конвойное училище, куда сыновей работников брали с охотой, и второй — в нена­вистный Молочный институт, куда был солидный конкурс из-за факультета механики.

Педагогический среди парней даже не упоминался, являясь символом унижения муж­ского достоинства. Сам Игорь не хотел ни туда ни сюда, просто жил, читал книжки без какой-либо ориентации в пространстве, усиленно занимался боксом и серьёзно думал сбежать из Вологды — например, уехать на стро­ительство БАМа.

Всё решилось само собой, когда однажды сидели у ко­стра на берегу и отец спросил о планах.

— Вологодский конвой шутить не любит, — сказал Игорь, чтобы отвязаться от родителя и не выдавать за­мыслов о побеге.

Некогда гордившийся своей службой, отец вдруг зая­вил, что эта дурацкая фраза — признак тупости, безмоз­глости и азиатской дикости, чего следует стыдиться. И что заключённые не скот, не звери, а тоже люди, и иногда по­рядочнее и честнее, чем те, кто живёт на свободе. Новая жена у него была филологом и сильно на него действова­ла, заставляя читать книги даже по философии.

Отец те­перь жалел, что когда-то купился на дешёвую наживку — чувство власти над людьми, которых, как зверей, содержат в клетках. На самом деле всё это призрак, обман, всё не на­стоящее, даже на вид капитанские погоны — не капитан­ские вовсе. Когда он в сорок пять вышел на пенсию, по­казал солдатский военный билет — ефрейтор запаса! А большую часть жизни гордился, что он — офицер...