У меня была только Маша, как у моей мамы я.
Я собиралась горы свернуть, но сделать ее счастливой насколько могла. И по началу это счастье заключалось в том, чтобы мне было чем ее кормить, во что одеть и куда уложить спать.
Когда ОН выставил меня за дверь, то швырнул мне денег в конверте на дорогу. Я швырнула их ему обратно. Дура. Любой бы сказал, что я дура. Потом в ломбард пошла и заложила сережки, которые мама на выпускной подарила. За эти деньги мы и доехали домой. В нашу с мамой квартиру, где все напоминало о ней: каждая вещь, каждый цветок на старых обоях и даже запах въелся в стены.
Ее запах. И от одной мысли, что все это будет разбивать какая-то равнодушная машина, разбивать мои воспоминания, мое детство, сгребать в груду разноцветного мусора, безжалостно давить все что мне дорого, у меня внутри все начинало саднить и болеть.
Посмотрела на спящую Машу и снова на вышитую мамой картину, на шторы, которые она сама сшила. Бросила взгляд на свой сотовый. Схватила его и стерла смску Валеры.
Черта с два я пойду к нему! Время он для меня найдет. Ублюдок! Самоуверенный, богатый, наглый мерзавец и подонок. Жить видно не смог, зная, что нам хорошо без него, что мы ни разу у него ничего не попросили, не приехали и встреч с ним не искали…Приперся, чтобы проехаться по мне танком еще раз, чтобы кости мои раздробить окончательно в пыль. Скотина! Ненавижу его! Как же я его ненавижу!
И я лгу…искала. Ездила несколько раз в город, чтоб его увидеть. Да, идиотка, жалкая, достойная презрения.
Стояла зимой через дорогу в старом пуховике, с низко надвинутом капюшоне и плакала, слезы на морозе замерзали, а он из машины с женой своей будущей тогда вышел. Красивый, как всегда шикарно одетый, улыбается своей белозубой улыбкой и смотрит на нее…вот этим взглядом, от которого у меня дрожали когда-то колени и скручивало низ живота. Теперь он так же смотрит на кого-то другого, голосом своим шепчет им то, что шептал мне. И тогда хотелось убить их обоих, перебежать через дорогу и долго бить ножом и его, и ее.
Отомстить, причинить ему боль, чтоб понял каково мне с израненным, исколотым сердцем жить дальше. Но дома осталась Маша, моя маленькая девочка от которой этот подонок отказался едва я вернулась из роддома, у которой никого кроме меня не было. Я не имела морального права опуститься. А через время поняла, что он не достоин того, чтоб я из-за него села в тюрьму и слёз моих не достоин. И все равно плакала по нему. Первое время каждый день.
