Вот где все люди, спрашивается? Так внимательно слушают спикеров? Почему эти коридоры пусты и мимо их ниши никто не ходит? Или Пархомов ее каким-то другим путем повел…
— Думаешь, что обострять — лучшая тактика сейчас? — медленно и даже вальяжно протянул он все тем же низким голосом, как-то так недвусмысленно надавив Тоне на спину и прижав крепче к себе, к твердому телу, от которого полыхало не меньшим, чем у нее самой, жаром, к напряженному паху…
— Думаю, нам сейчас лучше увеличить дистанцию и вернуться в зал, — попыталась Тоня напомнить и себе, и ему, что кроме гормонов у них здравый смысл имеется.
Чуть дернулась, не то чтобы вырываясь, но ясно дав понять, что требует дать ей проход. Не станет же удерживать силой?
Не стал. Но и не сказать, что сразу отступил. Шагнул в сторону, вроде как самой Тоне оставив решать: убегать или остаться? Но его рука, скользнув по животу, оставляя за собой новый жгучий след, обхватила ее руку за запястье. Секунду помедлив, Антонина двинулась было вперед, когда Дамир заметил, не меняя уверенного в себе до чертиков тона:
— Ты меня хочешь не меньше, Тоня.
К чему эти игры?
— Игры? — зря переспросила.
Зря! Ведь сама себя приучала, что иногда молчание — золото.
Голос дрогнул, предав, опустившись едва не до той же тональности, что и у Пархомова. И это сразу подтверждало, что она в нем заинтересована, даже если говорить о чисто физическом. Ну так они же никакие другие темы и не поднимали…
Дамиру только это и нужно было! Стиснул пальцы, дернул ее назад, на себя, обхватив уже двумя раскаленными ладонями ее бедра.
Прижал Тоню к мощному, горячему, охренительно возбужденному телу, вновь вдавливая свой каменный член в ее ягодицы.
— Ты меня хочешь, — напрямую и без всяких экивоков, еще тише, интимней, прошептал ей в затылок и ухо. От чего нежная кожа покрылась «мурашками», по позвоночнику как вибрация, разгоняющая импульсы в каждую клетку! И так плотно! Чересчур!
Она пропитывалась, просачивалась Пархомовым: его волей, горячностью, жаждой и жадностью, даже этой чертовой торопливостью! Испарина над губой, на висках, под волосами! В груди печет непривычно, но до одури приятно, в животе…
И тут неожиданно осознала, что ей не из-за разыгравшегося воображения жаром живот окатывает! Пархомов уже умудрился пробраться под ткань блузы, вытянув тонкий шифон из-под пояса юбки, и его твердые, чуть шероховатые пальцы скользят, натирают и гладят кожу.
