До последнего солдата

— Товарищ капитан, — вдруг появился у чаши кратера старшина Кобзач. — Там мы офицера ихнего. Живого.

— Где он? — оживился Андрей. Сейчас ему позарез нужен был «язык». А еще — немецкая офицерская форма.

— В ложбинке, к нашим раненым завели, — объяснил старшина уже на ходу.

— Неужели сам сдался?

— Если бы. Но только что-то я не помню, чтобы офицеры ихние в плен сдавались, тем более — окруженцам.

— Тоже ничего подобного не припоминаю.

— Взяли мы его даже, считайте, что не раненого. Патроны все выстрелял из своего пистолетика и лежит, между камнями забившись.

Чего лежит, хрен его… Да вот он, собственной персоной, хендехох ему в душу!

Время потекло вспять! Проклятая судьба: два года так страшно перемалывать в своих жерновах, чтобы снова вернуть к этому распроклятому дереву, на котором его могли распять еще осенью сорок первого! А ведь с тех пор здесь почти ничего и не изменилось. Те же серые, обрамленные сосняком скалы. Тот же почерневший, развороченный мощным взрывом дот комбата Шелуденко, которого защитники дота «Беркут» считали штабным и тыловым, и на огневую поддержку которого возлагали особые надежды.

Так и не сбывшиеся. И даже крест на дереве — вот он. Сохранился…

Да, это и есть то, что называется судьбой. Не зря же о распятии Крамарчук вспоминал, как о ее страшном знамении, никогда не забывая, что солдатик-окруженец, которого живьем вознесли на этот крест, на страшную Голгофу войны, был распят, по существу, вместо него. Просто он подвернулся тогда фашистам под руку.

Появился невесть откуда со своим единственным патрончиком, вызвал на себя огонь и ненависть фашистов, — и погиб, приняв все мыслимые в этом земном аду мучения. Неужели после войны никто так и не сможет установить его имени?

«А твое имя, сержант Крамарчук, кто-нибудь попытается установить? — спросил он себя. — Вряд ли. Был какой-то там сержант, которому удалось вырваться из замурованного дота вместе с лейтенантом Беркутом. И вроде бы потом еще долго сражался вместе с лейтенантом в местных лесах, Царство ему Небесное…».

Тем не менее сейчас, благодаря Всевышнего за спасение, Крамарчук упрямо возрождал в своем воображении окровавленное, исполосованное ножами тело этого бессмысленно отчаянного паренька.

— Ты прав: того парня мы распяли именно на этом кресте-дереве. С табличкой: «Здесь казнен убийца солдат фюрера», — незло, буднично произнес Штубер, видя, что Крамарчук замер в проеме двери «фюрер-пропаганд-машинен», отрешенно осматривая местность.