За это время зная, где искать и кому задавать вопросы, я смогу раздобыть достаточно информации и сообразить, как действовать дальше. Проклятье! Мою жену будут оценивать, как шлюху. Верхняя губа дрогнула, с языка слетела очередная порция брани.
— Будут какие-нибудь распоряжения? – дежуривший у ворот охранник, как и все в особняке, был одет в тёмное и немногословен. В мою сторону смотреть никто не решался. Этот стал исключением.
— Следите за домом. Чтобы ни одна крыса не появилась на территории. И выпустите собак.
— Всех?
— Да. Пока я не дам распоряжение загнать их обратно, они должны оставаться вне вольера.
Дорога до назначенного места заняла около получаса. Гнать пришлось под двести, но и при таком раскладе приехал я впритык. Благо, ночные дороги были свободны. Внедорожник заносило на поворотах, мотор ревел, тормоза визжали, но мне было мало. Если бы не перспектива расхерачить машину в лепёшку, а заодно и угробить себя самого, выжал бы ещё сотню. Лишь бы избавиться от бессильной ярости и ощущения, что меня загнали в клетку.
Два раза в жизни я уже чувствовал нечто подобное. Оба были связаны со Стэллой. Первый — в день, когда она вывалила на меня грязь своего прошлого, изменить которое я при всех своих возможностях и деньгах, был не в состоянии. Потому что прошлое, мать его, прошло. Второй, когда прижимал её, истекающую кровью, к себе, а потом сидел возле операционной и ждал. Тогда всё, что я мог – ждать. Разница заключалась в том, что сейчас я мог не только ждать, но и действовать.
Речь шла о настоящем. И его я как раз был способен выстроить так, как нужно мне.
С визгом я остановил внедорожник напротив трёхэтажного, затерянного среди старых лип особняка. Находящийся в центре, он и днём выглядел мрачным отшельником, сейчас подавно казался ещё тем злачным местечком. На деле так оно и было. О том, что происходит в этих стенах, знать дано было единицам.
— Не люблю, когда опаздывают. — В ночи вспыхнул огонёк зажигалки.
Назначивший мне встречу стоял, привалившись к капоту.
— Пробки, — посмотрел я в его жёсткое лицо. Ощущение было, что кто-то набросал черты углём на белом листе, сделав упор на глаза.
Когда я впервые пожал Серафиму руку, ему было около сорока, сейчас – под пятьдесят. Длиннее среднего чёрные волосы добавляли виду дьявольщины, колючий взгляд пробирал до костей. Рот ближе к правому краю пересекал уродливый шрам. Серафим затянулся.
— Пробки, — с усмешкой повторил он. Шрам дрогнул, сделав усмешку зловещей.
