Со звоном полетела посуда, пиджак свалился на пол, вслед за ним – графин. Алекс оскалился.
— Я не ясно сказал?! — развернулся он к застывшей на пороге комнаты Сабине. — Пошла вон! И пусть кто из псов только сюда сунется! Отправлю, блядь, ублажать на голубятню!
Новый хлопок двери отразился от стен. Посуда на подносе снова звякнула, стекающая с края струйка красным капала на светлый ковёр. Так могла бы течь кровь из моего раздавленного Алексом сердца.
С глухим рычанием он выдохнул. Поставил на стол пустую бутылку из-под виски.
Когда он так надирался в последний раз? Я не могла вспомнить его в таком состоянии."
"Тяжёлый взгляд остановился на моих голых ногах, прошёлся по стопам, щиколоткам. Я поджала ноги, пытаясь спрятаться от Алекса и заведомо зная, что не смогу. Найти меня ему не составит труда. Ни в этой реальности, ни в любой другой, созданной мной, ни уж, тем более, в комнате размером с ничто. Так было всегда, с самого первого дня.
— Знаешь, Волчонок, — поморщившись, он равнодушно посмотрел на пустую бутылку, на опрокинутый графин и лужу на ковре.
Нетвёрдой поступью приблизился и опустился на пол напротив меня, — у меня были очень дерьмовые дни.
Положил ладонь на мою стопу. Только я попыталась убрать её, сжал. Опять поморщился.
— Значит, сама полезла? То ли ты глупая, то ли смелая… Всегда пытался понять. Но тебя, блядь, хрен поймёшь.
Пальцами он стал поглаживать мою ногу возле щиколотки. Смотрел так, словно мы не виделись лет десять, и за это время черты моего лица начали стираться из его памяти.
Ладонью прошёлся по ноге до колена.
Я поджала ноги ближе, и губы Алекса почти незаметно искривились. Глаза блеснули серебристой сталью и непонятной мне решительностью. Надавил на колено, заставляя выпрямить ногу.
— Меня? — наученная опытом прошлого, я понимала, что вырваться, если он не захочет отпустить, не выйдет. И всё равно подалась в сторону. – Это ты мне говоришь?! Где правда? Что из всего, что было между нами, правда?
Он был пьян, и мне стоило молчать.
Но я не могла. Алекс поглаживал мою коленку, глядя при этом в глаза. Попытка повернуть ногу, чтобы освободиться от его пальцев, ожидаемо провалилась. Он отбросил в сторону край халата, обнажая бедро.
— Когда я сдохну, Волчонок, на надгробном камне выбьют не имя, — пальцами по вьюну. – Не-е-ет, — покачивая головой, выше, к вбитому тушью под кожу цветку. Живот тянуло, но уже не болью. Это было не желание, не страх и не ожидание: всё разом.
