До самой смерти

– Как называлось то место, куда ты мечтала съездить?

Я молчу, уставившись на белую пену, нужное слово тяжело ворочается в голове.

– Гуйлинь, – наконец произношу я.

Я закрываю глаза, по спине стекает вода. Тот альбом я увидела в школьной библиотеке, фотографа звали Хиродзи Кубота. Сестра Вероника направила меня в секцию с фотоальбомами, когда я перечитала все книги по географии.

На обложке несколько мужчин на плоских, похожих на плоты лодках с фонариками. Я всегда думала, что они отправляются на рыбалку, но не могла понять – озеро это или река.

Потрясающее фото. Огни фонарей отражаются в темной воде, а сверху взирают далекие горы, которые мне в детстве ужасно хотелось потрогать. Возвышаясь, словно исполины, горы молчаливо охраняют рыбаков, слегка склонившись, улыбаются им с высоты.

– Названия непроизносимые…

– Названия из книжки. Я бы хотела посетить эти места, но названия невозможно выговорить.

– Немедленно начнем откладывать!

– Давай съездим к твоей маме, Бет.

Адам прижимает губку сначала к левому плечу, потом к правому, по рукам течет вода.

– Как насчет выходных?

Хочу ответить, но голос словно потонул в пене или уплыл в далекий Китай, поэтому просто киваю, Адам ободряюще улыбается.

Я глубже погружаюсь в воду, Адам предупреждает – не лежи долго, Бет, замерзнешь! Указывает на свежее полотенце.

Бедный Адам! Ему невдомек, что мне уже много лет холодно. Мне мерещится мамин голос – «не лежи до посинения!». Оборачиваюсь. В дверях Адам – улыбается одними губами, а в глазах тревога.

На приеме у врача мама тоже не тушуется:

– У моей дочери депрессия. Видимо, довольно давно. Раньше с ней такого не случалось, она у меня жизнерадостная. Но ведь это не приговор, правда? Скажите ей, доктор! С каждым бывает – пройдет!

Доктор подтверждает, что депрессия может случиться с каждым, и изъявляет желание поговорить со мной наедине. Мама сначала не хочет меня оставлять, но я умудряюсь улыбнуться, она успокаивается и уходит в коридор, и тут я разражаюсь слезами.

Я не просто плачу. Я рыдаю, словно весь стыд и чувство вины, копившиеся все эти годы, превращаются в слезы. В нормальном состоянии я постеснялась бы плакать при чужом человеке, однако сейчас меня не волнует, что подумает доктор. Какая разница?

Я плачу долго, доктор протягивает бумажные платочки, один за другим, и я молча их принимаю. В какой-то момент чувствую, что готова говорить. Он задает ряд вопросов, мои ответы даже мне самой кажутся настораживающими.