Добровольно проданная

Меня пугает мое состояние, и я пытаюсь остановить истерику, иначе потеряю сознание. Дышу глубоко, поднимаюсь на ноги, открываю холодную воду, начиная умываться, желая прийти в себя. Тошнота отступает, и я глотаю холодную воду, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса во рту. Сдираю с себя одежду и встаю под душ — нужно согреться…

Вскоре удается успокоиться и согреться. Мне вроде слало легче. Нет страха и паники — нет ничего, полная пустота. В голове туман, и я не хочу, чтобы он рассеивался; в тумане легче ничего не видеть, не слышать и не чувствовать.

Перед тем, как обессилено погрузиться в сон, я думаю о том, что все не так страшно. Константин успокоится, и все решит. Примет ребенка, и все будет хорошо. Адамади взрослый мужчина, он возьмет на себя ответственность. И мне очень хочется верить, что Константин полюбит меня и ребенка, так как я уже люблю его. Я не представляю, какими мы будем родителями, но главное принять этот факт. Ведь ребенок — это всегда чудо, часть нас. В своей голове я оправдывала Константина тем, что для него это тоже шок. Он все осознает, и все встанет на свои места. Я виновата, а ребенок — нет. Он уже есть, и мы должны его любить.

Утро выдалось солнечным. Небо голубое, без единого облачка, лучи, отражаясь от белого снега, слепят глаза. Новый день прекрасен, и кажется, что сегодня все будет иначе. Несмотря на позитивный настрой, я не решалась выйти к завтраку. Ждала, когда Константин позовёт. И вот когда в комнату постучали, внутри загорелась надежда.

— Доброе утро, — разочарованно киваю, когда вижу, как Наташа заносит на подносе завтрак: овсянку с сухофруктами, сок, чай, выпечку и ставит все на тумбу возле кровати.

 — Константин Александрович просил тебя позавтракать и спуститься к нему в кабинет, — как-то виновато сообщает она, словно знает больше меня, но не хочет говорить.

— А почему мы не завтракаем в столовой? — спрашиваю, а она бегает глазами, стараясь не смотреть на меня.

— Я не знаю, что у вас произошло, но он не в духе, — шепотом сообщает она.

Киваю и сажусь на кровать, глядя на завтрак. Наташа вкусно готовит даже овсянку; пахнет ванилью и ягодами, но аппетита нет. — Поешь, я старалась, — просит она и как-то грустно смотрит на меня, словно жалеет. Девушка уходит, а я все смотрю на еду и понимаю, что нужно есть, ради ребенка. Я больше не имею права на протесты и истерики. Беру ложку и решительно запихиваю в себя кашу, запивая чаем. Это все, на что я сейчас способна, к соку и выпечке так и не прикоснулась.