Добровольно проданная

И эта мысль раздирала на куски, на ошметки, которые отлетали от меня, оставляя кровавые следы. Мне вновь дико захотелось, до ужаса, до холодного пота, испытать это чувство. Но самое страшное то, что я вновь рискую стать палачом для самых близких людей. Не хочу лишать их жизни, не хочу им мучительной смерти и агонии, в которой умирали Анна и мой сын.

— Сука! — в очередной раз рычу, как раненое животное, и разбиваю кулак об столешницу; кости ломят так, что, кажется, я их раздробил, но душевную боль не перекрывает, она раздирает меня изнутри.

А моя девочка рисует лиловым и сиреневым цветом цветы, разукрашивая их. Красиво очень. Моя зайка талантлива и искусна. Я не смею ее сравнивать с Аней — они разные, и этим сравнением оскорбляю их обеих. Женщины разные, а мои чувства одинаковые.

— А-а-а-а! — вою и вколачиваю кулак в столешницу, пачкая ее кровью. Стискиваю челюсть и переворачиваю планшет, настроенный на камеры в ее квартире. Мое наблюдение — будто форма извращения, мазохизм, мне невыносимо больно, но я все равно смотрю.

Потому что это все, что у меня осталось на данный момент. Быть ее тенью."

"Вылетаю из кабинета, поднимаюсь наверх, и ноги несут в ЕЕ комнату. Тут все стерильно, не осталось даже запаха, и я проклинаю горничную, которая без моего разрешения сменила белье. Падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушки. Кажется, постепенно забываю ее запах, и меня начинает ломать, словно наркомана, хочется новой дозы, чтобы продолжать жить дальше.

И если еще месяц назад я думал, что мне нельзя давать шанс на мечты о нормальной жизни с Софией, то сейчас в своей голове все больше и больше вырисовываются схемы, как это можно устроить. Рухнет империя, построенная на крови моих близких? Плевать, я и раньше с удовольствием бы все разрушил, если бы мне кто-нибудь дал выбор. Оказывается, после кары и мести легче не становится; мрази, отнявшие у меня семью, давно сгнили на дне болота, но и я продолжаю гнить заживо, потому что легче не становится.

И вот новый виток, где я думал, что непоколебим, и у меня нет уязвимых мест. Нельзя угрожать тому, кто ничего не боится. Я думал, что неуязвим. Пока не появилась София. И я опять жалкий трус, у которого трясутся поджилки, и выступает холодный пот только от мысли, что кто-то может причинить вред Софии, использовать ее, как инструмент.