Дочь атамана

Корочки на губах полопались, кровь капнула на ложку, Саша Александровна зашипела, будто обожгло ее, и поднесла новую порцию.

Гранин ел груздянку вперемешку с кровью и оживал. Его бросило в жар, лихорадочно засбоило сердце, пот выступил на лбу. Заболел разве? Ох, не ко времени!

Саша Александровна заговорила, лишь когда с похлебкой было покончено.

— Деду на канцлера помчались жаловаться, да? — ее голос звучал, к его потрясению, ровно. — Ну и почему вы не остались в городе хотя бы до завтра? Разве можно так долго, верхом, в этакий мороз? Сами измучились, лошадь измучили.

— Но вы-то здесь, — выдохнул он в полном блаженстве, разморенный, разомлевший, — вот и торопился… к вам.

Алым полыхнуло ее лицо, заблестели глаза, задрожали губы.

— Мазь ведьмина, — пролепетала Саша Александровна, старательно отводя взор, — коей вы меня от ожогов лечили… поможет ли от обморожения?

Он кивнул на шкапчик с множеством ящичков:

— В нижнем…

Она порывисто вскочила, достала фаянсовую баночку, открыла ее, принюхалась.

— Не та ли, что с мороком? — спросила озабоченно.

— Ту вы на себя извели, — он засмеялся, закашлялся, утер рукой кровоточащий рот.

Наклонился и, не стыдясь ее присутствия, скинул обувку, позволяя теплу возвращать его ногам чувствительность.

Саша Александровна только головой покачала."

"— Как дите малое, — с ворчливостью своей кормилицы проговорила она, села рядом и начала наносить мазь на его лицо. Сразу защипало, и Гранин зажмурился. Ее дыхание блуждало по его скулам, подбородку, лбу, и кровь вскипала в жилах, полноводной рекой грозя снести все преграды.

Ты старик, напомнил он себе, дряхлый старик. Куда тебе гоняться за молодостью и невинностью, постыдился бы.

Но ни его тело, ни его разум не желали стыдиться — они взбунтовались, жаждали прикосновений. Обнять, прижать, ощутить Сашу Александровну, вдохнуть ее запах, услышать стук сердца.

Почувствовать и себя живым.

Не открывая глаз, Гранин на ощупь перехватил ее руку и прижался горячим поцелуем к пульсирующему запястью, туда, куда не целуют кавалеры, а только любовники.

Саша Александровна всхлипнула, обмякла и прислонилась лбом к его плечу, теплая, трепещущая, нежная. Неумело, позабыв, как это делается, он обнял ее, бережно и легко.

— Я вот думаю, — прошептала она едва слышно, — может, напрасно все… Может, такова моя доля — отправиться к канцлеру добровольно, и будет что будет.

— Грех это, — отозвался он мягко, ничуть не удивившись.