Онлайн-библиотека книг
Было в нем что-то глубинное, как в тот раз, когда она увидела лекаря и поняла, что ему плохо и нужна помощь.
Застыв на холодном полу и не замечая ледяных сквозняков, Саша думала об одном: лишь бы не в руку, лишь бы не в руку. Она не сумела бы объяснить, о чем именно просит и почему так потрясена, это не поддавалось разуму, а пугало изнутри.
В ее голове одновременно были все они — и юноша, вдруг ставший хищником, и лекарь, чья судьба ей по-прежнему была неизвестна, и Михаил Алексеевич с его шершавыми, кровящими губами, обжегшими ей запястье.
Ах, если бы она могла защитить всех обиженных на этой земле, утешить униженных, обнять несчастных! Нести добро, как нес его лекарь, — безропотно и не ожидая награды. Не поднимать кнут, а одаривать милостью.
Но Саша казалась себе так мала, так незначительна, что от этого слезы струились по лицу еще пуще. Размазав их наспех ладонями, она поднялась с колен, взывая к крови своей.
Крови степных атаманов, которые не прятались от врагов, а выходили в поле и бились до победы или последнего вздоха.
— Приходите, — сказала Саша громко, отчего Марфа Марьяновна за стенкой всхрапнула и заворочалась. — Все приходите! И черт, и канцлер, и колдун его. Никого не боюсь, никому не поддамся!
И так ей стало спокойно после произнесенного, что она снова вернулась в постель и безмятежно заснула, ни о чем более не тревожась.
Утром Саша долго крутилась перед зеркалом, разглядывая себя так и этак.
Хороша?
Так себе?
Глупа?
Умна?
Локоны или косу?
Корсет или простенький наряд?"
"Для Михаила Алексеевича хотелось быть — красавицей.
Но жеманство претило ее натуре.
И она, стоя в одной сорочке посреди спаленки, все примеряла на себя столичных модниц.
Понравился бы кто из них ее управляющему?
И ругала себя за пустоголовость.
Неужели она старалась бы ради человека, которому важны фижмы и жемчуга?
Для чего унижает Саша себя и его, умаляя ту душевную близость, что невесомой паутинкой протянулась меж ними?
Не показалось же?
Ведь правда же было?
Он спешил к ней и чуть не околел от холода.
А она кормила его с ложечки и плакала от нежности и от того, как сильно ей было жалко Михаила Алексеевича. И Кару, конечно.
Разругавшись с собой, Саша тут же с собой помирилась, откинула прочь корсет и презрительно отвернулась от пышных юбок.
И весь завтрак не могла удержать улыбки, и чудилось ей свое отражение в весенних его глазах.
Изабелла Наумовна изволила дуться, и Саша, как всегда после вспышек гнева, истово к ней подлизывалась.
