Дочь атамана

— Не получишь, — сказала она голосом, которым дед войсками командовал, и будто гром пронесся над крышей, — не получишь ни капли. Убирайся отсюда несолоно хлебавши и не возвращайся к нам никогда.

Коротко вздохнул возле ее плеча Михаил Алексеевич, подался вперед, явно намереваясь заслонить собой, но Саша лишь вскинула в его сторону руку:

— Стой, лекарь, где стоишь. Пришла моя пора раздавать долги.

И приблизилась еще к чудищу, едва не касаясь его:

— Я, дочь вольного атамана, именем убитой мною матерью говорю тебе — вся нечисть этого мира получила с меня свое.

Черт по-бабьи яростно завизжал, да так противно, что полопались окна, но Саша не тревожилась из-за этого. Она знала, что ночь надежно укрыла их, спрятала все звуки, погасила даже звезды. Круглая луна сбежала прочь, не желая видеть гнусь лукавую.

И начал черт уменьшаться, съеживаться и стихать.

Затрясся, как болезный, а потом сиплым, ослабевшим враз голосом проблеял:

— Вижу и признаю твою силу, дочь атамана.

Саша захохотала, вскипела кровь, закружила голову хмельным неистовством, и черт с громким хлопком исчез, только запах серы остался.

Только после этого она повернулась к Михаилу Алексеевичу.

Было темно, но Саша слышала, что он слабо дышит — прерывисто и едва-едва.

Что сердце почти остановилось от потрясения.

Что этот кошмар его чуть-чуть не угробил.

— Мы с тобой в расчете, лекарь, — проговорила она все еще тем, грозовым-громовым голосом и замолчала, успокаивая раскаты.

Вдохнула полной грудью, коснулась кончиками пальцев сжатой в кулак крупной руки.

— Милый мой, — уже совсем по-человечески прошептала Саша, — как же ты истерзался, как настрадался!

Что ее ослепило? Что застило глаза?

Широкие плечи.

Глаза цвета весеннего неба.

Доброта, невозможная доброта и прощение — даже стоя на коленях в ожидании удара кнута, Михаил Алексеевич не сердился на Сашу!

Он ведь вовсе не изменился, ее лекарь, помолодел просто — вот за что приходил взыскать плату цыганский черт.

— Не отдам, — бездумно продолжала Саша, ощущая, как под ее пальцами разжался его кулак, а от слов ее снова забилось его сердце — сильно и торопливо, будто пытаясь нагнать все убежавшие годы.

Неужто морщины и их отсутствие раскалывали одного человека надвое?

Стоило только посмотреть на него, как следует посмотреть, как она непременно догадалась бы.

Вот отчего безнадежная скорбь.