Хотя все утверждали, что приплели про отца, чтобы защитить Кира и не довести дело до суда, но как-то просочилась информация о наркотиках.
Связали первый случай со вторым. Хотя в первом обвинения с него сняли, когда стало понятно, что девочка не выжила бы в любом случае из-за серьезного повреждения мозга. Была бы кома и аппарат жизнеобеспечения навсегда. Но это уже было потом. Сначала были обвинения.
— Какой отец? — бросает вроде бы равнодушно, но вижу, что пошатнула в нем что-то, он собрался.
Он больше не говорит со мной так, будто я мышь, а он — умелый кот.
Мы — на равных. Я не знаю, зачем ему это интервью, но он его дает. Сказал даже, что можно под запись, но я ее так и не включила, хоть и достала диктофон.
— Твой.
— Моего отца там не было.
— Медсестры говорили, что был.
Он смотрит на меня, прищурившись.
— Меня хотели выгородить.
— Но потом передумали?
— Потом что-то не сошлось в показаниях, и все рухнуло, как карточный домик.
— Сейчас ты не употребляешь?
— Хочешь поискать у меня наркоту?
— Спрашиваю, Кирилл… Я вообще не уверена, что ты принимал.
— Зря. Наркоманы бросают и становятся другими людьми, но это не оправдывает их ошибок в прошлом.
Я замолкаю. Вопросов у меня не то чтобы нет, их множество, но я уверена, что он будет отвечать, исходя из придуманной легенды. В том, что все не так, как он говорит, я практически уверена. Для меня слишком много нестыковок, как, впрочем, и для судьи. Второе дело шито белыми нитками, оправдали Кирилла только потому, что была выстроена отличная линия защиты.
Такое ощущение, что его топили свои, а затем в суде придумывали метод оправдания.
— Как-то ты непрофессионально отнеслась к возможности вытащить из меня всю информацию.
— Я спрашивала из личного интереса, а не профессионального.
— Вот как…
Явно мне не верит, но как его убедить, я не знаю. Предложение от Орлова я получала? Получала. Отказала? Отказала. Но неизвестно, поверит ли Кирилл. Он… сложный. Мне поначалу так не показалось, но сейчас вижу. Его не тянет на откровения и долгие разговоры, он словно сдувается, особенно когда дело касается каких-то его мыслей.
Я вижу, что он хочет что-то сказать. Или о чем-то спросить, но молчит.
— Все нормально?
Я не выдерживаю.
Мне хочется к нему поближе подтянуться, обнять и… не знаю, как-то забрать его боль. Или хотя бы уменьшить ее. Он не показывает, но я чувствую, что болит. Со стороны это, наверное, кажется глупым.
— Нормально. Не думаешь же ты, что я растрогался от разговора.
— Я плохо тебя знаю.
