Дочь княжеская. Книга 4

Но сейчас, глядя в глаза девочке, которая была старше всех, ныне живущих в Третьем мире, Хрийз понимала, что за просьбой поиграть стоит что-то очень серьёзное. Не просто дань своему безумию. Что-то ещё.

— Давай поиграем, — сказала Хрийз. — Во что?

— В ладушки! — радостно захлопала ладошками Мила.

Точно, безумная. Какие ладушки, пальцы еле шевелятся!

— Я бы с радостью… но… сама же видишь…

— А я помогу, я помогу! — Мила схватила Хрийз за запястье, подняла её ладонь, стукнула своей, затянула считалочку:

— Ладушки, ладушки — где были? У бабушки.

Через время Хрийз поняла, что согласилась на игру зря. Ещё чуть позже — прокляла всё. Руки слушались по-прежнему едва-едва, пальцы Милы были — холоднее прошлогоднего снега, её смех звучал слишком громко, маскировка с ауры сползла, обнажая мертвенную серость, а в голове от бесконечных «чалябей» звенело набатом, ещё немного — сойдёт с ума, как это бедное, не сумевшее повзрослеть за пролетевшие над нею четыре сотни лет, дитя.

Очнулась от того, что ледяное тельце неумершей прижалось к боку, к плечу, холодные лапки обхватили поперёк тела.

— Спрашивай, твоя светлость, — тихо сказала Мила в самое ухо, и кожа не ощутила дыхания, которое должно было бы, по идее, исходить от её губ.

Зато дыбом встали не только корни тяжёлых кос (были бы волосы короткими, поднялись бы полностью), но весь пушок, какой только был на теле.

— Что с моим отцом, князем Браниславом? — с трудом подчиняя себе язык и губы выдохнула Хрийз. — Он жив? Или… кто-то из вас проводил его. Может быть, даже ты.

— Никто из нас не провожал князя Сиреневого Берега, — ответила Мила, пристраивая растрёпанную головку у Хрийз на плече. — Нет следов его ухода нигде на Грани. В яви мира он. В яви.

В яви. Но есть же вещи похуже смерти! Например, не умереть, но питать собой один из проклятых артефактов проклятых колдунов проклятых Потерянных Земель, отродья проклятой паразитической Империи Третерумка, выжирающей всё вокруг себя в полный ноль.

«Если так» — в отчаянии думала Хрийз, — «если в плен попал и его… и с ним… надо отобрать! И отпустить…» И тут же вспоминался ей Рахсим, его издевательская манера поведения, манера сильного, уверенного в себе, уверенного в том, что вот уж ему-то — никогда и ни за чтo ничего не будет.