Дочь моего врага. Цвет горечавки

Единственным источником цвета являлись многочисленные витражи высоких стрельчатых окон.

Несмотря на раннее утро, народу здесь набралось прилично. В одной трети храма располагалась огороженная зона, в которой послушницы предлагали себя прихожанам-мужчинам во имя Хеб."

"Они сидели на специальных ковриках, расстеленных прямо на полу, закутанные в красные покрывала так, что видно было только лицо. При мне один из мужчин-прихожан кинул в подол милой веснушчатой девушке кошель с монетами. Глаза ее заискрились неподдельной радостью.

Девушка вскочила и повела мужчину, который оплатил соитие с ней, в специально предназначенные для этого покои в правом крыле, чтобы совокупиться с ним во славу Хеб.

Но некоторые, как видно, сидели на своих ковриках очень давно.

Например, одна из девушек с симпатичными чертами, которые портило расплывшееся через все лицо родимое пятно. Мальчишка-служитель, двигаясь ловко, точно кошка, обошел послушниц с кастрюлей овсяной каши с изюмом, шлепая перед каждой на тарелку вполне себе аппетитного вида ком.

Они поели очень быстро и незаметно, после чего для них продолжилось муторное ожидание клиента, который освободил бы их от обязанности.

О, моя богиня, трижды слава тебе, но какое же счастье, что я не попала послушницей в Арриксакский простиль! Слава тебе и… Аеску Ланфорду, который сжалился над несчастной некрасивой Маргери.

Я отошла в уголок и, отрешившись ото всего, принялась истово молиться Хеб, прося наставить меня на путь истинный и помочь выйти на след жестокого Господина, который двадцать лет назад довел до самоубийства Юталию Ланфорд.

Чтобы Господином оказался не Брандон Литон! Не мой отец! Еще попросила прощения за сваренные для Хемиша, Криско и Темптона пастилки, в которые я заключила очень сильную сексуальную магию, которой нас обучали в Лигейском храме Хеб.

Через некоторое время просветлённая и умиротворенная, я вышла из храма. На паперти меня тут же окружили нищие, которые просили милостыню. В кармане плаща была мелочь, и я отдала ее страждущим.

Они же накинулись на деньги и стали не особо благочестиво их делить.

И тут мой взгляд упал на старуху в жалких лохмотьях, которая сидела, сгорбившись, на ступеньках, и единственная не принимала участия в делёжке. Ее безобразное лицо было испещрено шрамами.

Меня тронула эта старая женщина и я, склонившись к ней, сунула в сморщенную руку три совы.

— Возьмите, митера… Купите себе хлеба и сыра…

— Спасибо, ласточка, — прошамкала старуха беззубым ртом.