Дочь палача

Симон покачал головой:

— Но ведь такие приюты есть и во многих больших городах. Даже в Регенсбурге и Аугсбурге…

Палач пошел в комнатку, чтобы поставить горшочек в шкаф.

— Наши торгаши, — закричал он оттуда, — это шавки трусливые! Некоторые из них приходят ко мне с завидным постоянством. Чума разразится в Венеции, а они уже трепещут!

Вернулся он, неся на плече дубинку из лиственницы и ухмыляясь.

— В любом случае, надо бы посмотреть на этот приют поближе. У меня такое чувство, что столько событий за столь короткое время просто не могут быть совпадением.

— Прямо сейчас, — сказал Куизль и потряс дубинкой. — Может, там и тот дьявол поблизости шатается… Давно хотел этому сатане башку проломить.

Он протиснул свое могучее тело в дверь и вышел под апрельское солнце. Симон поежился. Наверное, хорошо, если палача Шогнау боится сам сатана.

Строительная площадка находилась возле дороги на Хоэнфурх, на расчищенном участке леса, не более чем в получасе ходьбы от города. Симон часто видел здесь рабочих, когда проходил рядом.

Они успели уже заложить фундамент и возвести кирпичные стены. Лекарь припомнил, что в прошлый раз видел, как поставили деревянные леса и стропила на крышу. Тогда же почти достроили несущие стены небольшой часовенки поблизости.

Симон подумал о богослужениях последних месяцев, на которых священник во время проповеди с гордостью сообщал о продвигающемся строительстве. Церковь давно уже лелеяла мечту построить приют для больных. Ведь забота о бедных и убогих — ее исконное призвание.

Кроме того, крайне заразные больные были опасны для всего города. До сих пор их отправляли в Аугсбург, в тамошнюю больницу. Но аугсбургцам хватало и своих прокаженных, потому в последнее время они с большой неохотой принимали чужаков. Впредь священники Шонгау не желали идти ни к кому на поклон. Новая больница должна была стать символом независимости города, хоть в совете строительство мало кто поддерживал.

Теперь на некогда взлелеянной площадке мало что уцелело. Большинство стен рухнули, словно что-то в них врезалось со всего разгона.

Стропила смотрели в небо обгорелым остовом, подмостки раскурочены либо сожжены. В воздухе стоял запах сырого пепла. В придорожной канаве застряла одинокая телега, груженная досками и бочками.

В углу расчищенной площадки находился колодец, сложенный из камня. На краю его сидела группа рабочих, которые растерянно смотрели на груду развалин. Работа целых недель, если не месяцев, псу под хвост.