Кадет Фридман оказался броневиком, теперь его кожу невозможно пробить или прокусить, а кадет Дженсен научился видеть ближайшее будущее – всего несколько секунд, но такой дар отлично помогал в бою.
А потом началось то, о чем еще раньше рассказывал Тайлер: к Фридману, Дженсену и Медее потянулись очереди из первогодков, желающих пожать им руки. Пожимать руку Листори или Винклеру желающих не нашлось.
– Ну что, близко там мой дар? – выспрашивал Лесли у Меди, когда она брезгливо, одними кончиками пальцев, держала его ладонь.
– Ничего не чувствую, – сказала она и вытерла руку о штанину. – Думаешь, если ты меня по три раза на дню будешь спрашивать – дар пробудится быстрее?
– Да что ж такое! – проворчал Лейс. – Ну хоть дороги увидел, и то хорошо…
– Дейрон, а тебе не интересно, что там с твоим даром? – окликнула меня Медь.
Я стояла у стены, листала конспект и не участвовала в общем веселье. Зачем? Я и так все про себя знаю. Мой проклятый дар был со мной, знать бы еще, какой именно и как с ним управляться…
– Не интересно, – отрезала я.
– Наверное, обидно превратиться из опасной штучки Дейрон в теневушку? – усмехнулась Медея.
Так называли кадетов, у которых дар не пробуждался до второго курса. На практикумах они становились балластом для своей команды. Их нераскрытый дар был тенью. Моя бедная мама так и осталась теневушкой… Правда, для отца это не имело никакого значения.
– Отвали, Медь!
– Теневу-ушка, – издевательски протянула Медея.
– Медея, проверь меня, – оборвала ее Мейви, протягивая узкую ладошку. За ее спиной возвышался Миромир.
– Как там Вернон? – спросил он. – Завтра выходит?
Миромиру не понаслышке известны условия в карцере, возможно, он единственный сочувствовал Колояру.
– Ага, – небрежно бросила Медь. Кажется, ее не особо заботило состояние дружка.
«Уже четыре дня прошло?» – мимолетно удивилась я.
Время летело. Князь Лэггер уехал из Академии двенадцать дней назад. Я не могла не думать о противоядии.
Как долго оно еще будет действовать? Князь обещал две недели, но до конца этого срока оставалось всего два дня.
Когда он отравил меня «сладкой смертью», я боялась по вечерам ложиться в постель. Что, если утром уже не проснусь? Однако обычная дремота не имела ничего общего с тем сонным оцепенением. Засыпая, я обдумывала события дня, ворочалась с боку на бок, комкала подушку – яд никак себя не проявлял, и постепенно я привыкла.
