Дочь священника

Явишься, так сказать, волком в овечьей шкуре. Дружных Матушек просвещать, молиться со скорбящими старушками — тошная работенка. Боишься, что не выдержишь, это волнует?

— Да нет. Я и не думала об этом. Буду все продолжать как раньше, как привыкла. И отцу очень нужна моя помощь. На викария нет средств, а забот бесконечно.

— Тогда в чем дело? Лицемерие свое угнетает? Опасаешься, что алтарные хлебцы в горле застрянут? Оставь тревоги. В Англии половина дочек священников (сами пастыри тоже, девять из десяти) тем же страдают.

— Отчасти и это: придется вечно притворяться. Ох, сколько же будет притворства! Конечно, непросто. Хотя, может, не самое плохое быть лицемером — такого рода лицемером.

— Что это за такой род лицемеров? Надеюсь, тебе не кажется, что изображать молитвы — второе самое прекрасное занятие после молитв?

— Пожалуй… Да, мне кажется, лучше скрыть свое личное неверие, чем горделиво заявлять о нем и этим смущать других.

— Дорогая моя Дороти, — сказал Варбуртон, — мозг твой, прости меня за резкость, несколько нездоров.

Черт подери! Нет, более чем нездоров, в нем прямо-таки гнойная инфекция. Разновидность психической гангрены, опасное осложнение после твоего воспитания во Христе. Рассказываешь мне, что излечилась от всех этих бредовых суеверий, и выбираешь образ жизни, где без них ни шагу. По-твоему, благоразумно?

— Не знаю. Может быть, и нет. Но это мне подходит.

— Твои намерения, — продолжал Варбуртон, — изумительны: капитал не приобрести, невинность также не соблюсти.

Согласна принять христианский космос, но против рая возражаешь. Думаю, брось вы все таиться, довольно много обнаружилось бы вас, слоняющихся по руинам храма. А что, новейшая, почти готовенькая секта? «Англиканские атеисты»! Звучит? Не тот, однако, клуб, куда бы я жаждал вступить.

Они еще немного поговорили, но глубинных проблем более не касались. Как ни прискорбно, круг важнейших религиозно-философских вопросов был Варбуртону чужд и скучен, привлекая лишь поводом для богохульства.

Смиренно пасуя (и зевая) перед зияющими безднами бытия, он перевел беседу в иное русло.

— Да что это мы спорим о ерунде? — миролюбиво сказал он. — Ты подхватила несколько унылых идей, ну, подрастешь еще чуть-чуть и позабудешь. Христианство все-таки излечимо. Я совершенно о другом хотел сказать. Послушай-ка меня. Приедешь ты домой после своих восьмимесячных странствий, перспективы ждут, как ты понимаешь, довольно тусклые.