Дочь священника

Изнывали в тоске по Лондону, знать не желали эту работу, эти хмельники; все, чего им хотелось, — повалиться в любом удобном месте и жадно лопать добытые объедки. В конце привала их нельзя было поднять без долгих нудных препирательств.

— Подъем, ребята! — объявлял Нобби. — Сгребай вещички, Чарли, пошли!

— Ага, … пошли! — не шевельнувшись, огрызался Чарли.

— Ну, тут-то мы же шкиперить не можем, так ведь? Уговорились же дотопать к вечеру до Сэвенокса, так?

— Ага, до …! Сэвенокс иль какая другая сучья дыра, по мне без разницы.

— Кончай …. Чарли! Надо же завтра местечко-то словить? Стал быть, по фермам для начала покрутиться.

— Ага, фермы твои …! Послать бы их с этим твоим … хмелем! Не приучен я вродь тебя шлындрать да шкиперить. По горло мне, понял — по самое … горло!

— Уж прям этот поганый хмель, — подвизгивала верная Фло, — меня уж тоже прямо рвет с его.

Нобби конфиденциально высказал Дороти мнение, что Чарли с Фло наверняка «отвалят», если найдут, кто их подбросит обратно в Лондон.

А самого Нобби ничто не угнетало и не лишало бодрости; ничто, включая гвоздь, превративший драное подобие носка в скользкий, черный от крови ошметок. В пятке со временем выдолбилось столь устрашающее дупло, что через милю приходилось останавливаться и наводить порядок.

— Звини, детка, — пояснял Нобби, — пора подбить проклятое копыто. Ну и гвоздок, люля-кебаб!

Он искал рядом круглый камешек, садился у обочины на корточки и аккуратно забивал железный шип.

— Хорош! — оптимистично заключал он, щупая стельку внутри башмака. — Этот … — в могиле!

Нобби, естественно, пытался приставать к Дороти, но отказ принял без обид. Имел счастливый дар не принимать личные неудачи слишком всерьез. Всегда веселый, обходительный, всегда рокочущий сочным баритоном одну из трех любимых песен: «Санни-бой» или «Эх, погуляем мы в приюте!» (на мотив псалма «О, церкви верная опора!») или же «…! И это все, что знали музыканты», непременно дополняя вокальную партию звуками духового оркестра.

В свои двадцать шесть лет Нобби являлся вдовцом, поочередно испытавшем себя на поприщах бойкого продавца газет, воришки, воспитанника исправительного заведения для юных правонарушителей, солдата, взломщика, бродяги. Впрочем, составить это жизнеописание мог кто угодно кроме Нобби, органически не способного связать факты в стройный биографический отчет.