Дочь священника

С невероятной трудностью нам удалось уговорить миссис Семприлл дать интервью на столь прискорбную и тягостную для нее тему, коснувшись которой, она…».

Яростно скомкав «Пиппинс Уикли», Дороти сунула газету в огонь под жестянку с кипятком. Банка упала, зашипело дымное облако, и почти моментально Дороти выхватила еще не вспыхнувшие листы. Нечего увиливать — лучше уж знать самое худшее. Дальше она читала, зачарованная ужасом. Не слишком приятно читать такое о себе. А в том, что именно о ней, Дороти почему-то больше не сомневалась.

Внимательно посмотрела на фотографию. Снимок туманный, но безусловно узнаваемый. Хотя теперь ничем не нужно было пробуждать память. Она все вспомнила, всю круговерть всей своей жизни вплоть до вечера, когда совсем без сил вернулась от Варбуртона и, надо полагать, уснула в оранжерее. Все восстановилось настолько ясно, что забыть это уже казалось неправдоподобным.

Она не завтракала, не подумала приготовить что-то на обед, но когда наступило время, привычно, вместе с остальными пошла на хмельники.

Там она в одиночку кое-как пристроила тяжелое ведро, подтянула свежую плеть и начала собирать. Вскоре, однако, почувствовала, что не способна даже на машинальную работу. Гнусный лживый рассказ в «Пиппинс Уикли» давил и дергал, не давал отвлечься. В голову бесконечно лезли обрывки сальных подробностей: «необузданные страсти», «одетая чрезвычайно скудно», «под воздействием алкоголя». Каждое слово, как ожог, и хочется завыть от боли.

Наконец, она бросила притворяться, что работает, выпустила из рук увавшую в мешок плеть и села подле углового столба. В бригаде, видя ее состояние, сочувствовали. «Эллен малость шарахнуло, — переговаривались сборщики. — Еще бы, коль дружка-то замели?». (Естественно, весь лагерь был уверен, что Нобби — любовник Дороти). Ей советовали сходить на ферму, сказаться больной. Ближе к полудню, перед появлением обмерщика, из всех рядов начали подходить, подкидывать ей в мешок горсти хмеля.

Обмерщик застал Дороти так и сидящей на земле. Измученное, постаревшее, белое, вернее серое сквозь слой загара и грязи, лицо. Ведро, в котором едва три бушеля, на двадцать ярдов позади всех остальных.

— Что за дела? — рявкнул обмерщик. — Что, больная?

— А чего же не рвала? Решила барыней тут прогулки гулять? Сюда не чтоб рассиживаться ходят, понятно?

— Да кончай ты занозой по ей дрючить! — вдруг заорала старуха-зеленщица.