Мегги медленно повернулась, ожидая увидеть по-прежнему лежащего рядом Томаса, но его нигде не было. И исчез он довольно давно: подушка совсем остыла.
Мегги взглянула на маленькие часы на каминной доске. Всего семь утра. Ничего не скажешь, он ранняя пташка.
Когда она вернулась в спальню, человек, бывший ее мужем целый день и половину ночи, продолжал спать, перевернувшись на живот, раскинув руки и ноги и занимая почти всю кровать. Одеяло сползло до пояса, оставив его торс обнаженным, открытым ее взору. Раньше она видела его грудь, теперь же на обозрение была выставлена спина.
Не соображая, что делает, Мегги подняла свечу повыше. Какой он большой! Настоящий великан, и спина длинная и гладкая, совсем не покрыта волосами. Ничего не скажешь, он хорошо сложен, но и только!
На какой-то момент, вернее, на кратчайшее мгновение, ей захотелось сорвать одеяло, но она тут же взяла себя в руки и, отступив, задула свечу, легла, свернулась клубочком и обхватила подушку. И лежала, пока ее и без того затуманенный шампанским мозг заволокло туманом пустоты.
Ей казалось, что она плывет в море и при этом даже не промокла и, собственно говоря, не плывет, а лежит в воде и волны качают ее и навевают сладкие грезы. Она заснула крепко-крепко. И ни один тревожный сон не разбудил ее среди ночи.
Увидев, что дверь медленно открывается, Мегги села. Вот он, ее муж, стоит на пороге и смотрит на кровать… нет, на нее. Мужчина только что открыл дверь в ее спальню, не потрудившись даже постучать, и уставился на нее. Поразительная вещь эта супружеская жизнь.
Какую власть она дает мужчинам над женщинами и над самыми интимными сторонами их существования! Впрочем, она получила над ним ту же власть, когда вчера ночью заставила раздеться, чтобы получше рассмотреть.
При мысли об этом по телу разлился жар. А лицо раскраснелось.
— Мегги, — проговорил он, не двигаясь с места. Значит, хватило ума не подходить ближе.
— Мне спрятать твой халат в свой чемодан?
— Что?
— Мне спрятать…
— Да, вижу, он на тебе. Могу я спросить почему?
— Как же иначе я могла спуститься вниз за шампанским? В одной рубашке? Той самой, что валялась на кровати и была залита моей кровью да и… и тобой тоже?
Он, казалось, был раздосадован столь откровенными выражениями, потому что заметил:
— Видишь ли, девушка не должна столь открыто говорить о таких интимных вещах, как ее девственная кровь и семя мужа.
Он мог бы поклясться, что ее губы зашевелились, произнося единственное слово. И что слово это было «болван».
