Поэтому у нас подают английские блюда.
Еще одна область, требующая усовершенствования.
— Тебе понравилась говядина, Томас?
— О нет, но какая разница. Она служит у нас столько лет, сколько я прожил на земле. Когда я действительно голоден, приходится ехать в Кинсейл к старому другу и умолять оставить меня на ужин. Однако за завтраком тебя ждет приятный сюрприз.
— Может, стоит дать кухарке кое-какие рецепты, чтобы она начала готовить хоть что-то съедобное.
— Только не действуй сгоряча, это все, о чем я прошу, Мегги.
Не спеши.
Он резко стянул ее рукава до локтей, заковав руки, и повернул ее лицом к себе.
— Мне нравится темно-синее на фоне белой кожи. Яркий мазок на снегу.
Она подняла голову, и он поцеловал ее.
— Ох, — вздохнула она, когда он наконец отстранился. — До чего же приятно, Томас. Наверное, я ошибалась. Возможно, ты и порочен, но в самом лучшем смысле.
Он был ужасно доволен своей порочностью, когда минут через пятнадцать довел Мегги до экстаза и своими глазами увидел, как она извивается в исступлении, таком буйном, что окружающий мир для нее исчез.
Он все еще оставался в ней, когда она лежала, тяжело дыша, на чудесной белой кровати с белым одеялом и белыми простынями и наслаждалась знакомыми ощущениями и звуком его голоса, когда он шептал ей на ухо любовные слова и непристойности. Многих Мегги не понимала, ибо, что ни говори, оставалась дочерью викария. Однако кое-что все-таки до нее доходило, поскольку, что ни говори, она была также племянницей своих дядюшек.
— Томас, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо, но же слегка укусила и лизнула соленую кожу.
— Не нужно, — всполошился он, но опоздал. Из груди вырвался стон, отчаянный, тихий и хриплый. Означавший, что он излил свое семя в ее лоно, излил восхитительно глубоко. Когда он снова смог дышать и глаза его прояснились, Мегги кивнула.
— Это тоже приятно, Томас, очень приятно.
Преуменьшение. Огромное преуменьшение. Но у него было сил слово вымолвить. Как она умудряется говорить связно?"
"Немного погодя Томас сумел приподняться и погасить ряд свечей в нечищеном серебряном канделябре.
Оставшись в темноте, Мегги легла на спину, глядя в белый потолок, которого сейчас не могла разглядеть, и тихо призналась:
— Я люблю детей. Помню, как радовалась, когда Мэри Роуз родила Алека, и…
— Спи, Мегги.
— Десять лет… может, мне удастся обойтись девятью.
— Какие десять лет? Девять? О чем ты толкуешь?
— Десять лет на то, чтобы сделать из тебя идеального мужчину.
