Дочь воина, или Кадеты не сдаются

Но я чувствовала, что все не настолько уж и хорошо… потому что этот самый воин был именно светловолосым с ярко-синими глазами! И огромным…

— Ма-ам… понимаешь… — протянула я, — а на нем были только брюки и никаких цацек не висело…

Судорожно вздохнув, продолжаю:

— И знаешь, ну, светловолосые же всегда были моей слабостью…

— Киренок, пожалуйста…

Да какое «пожалуйста», мне бы теперь как-то ей все это сказать!

— Мам, но глаза вроде совсем даже не синие… а так… голубые… только чуть темнее.

— Атом нестабильный!

— А еще знаешь, не больно ведь было совсем… а даже очень чудесно… поначалу.

Он, конечно, большой, но такой нежный и осторожный и…

— Мам, ты не нервничай… Это… мне поспать бы.

В ответ приглушенные ругательства. Видимо, мама прикрыла сейр… Я лежала, сжавшись, и с ужасом прислушивалась. Но потом мама сказала:

— Из спальни не высовываешься! Никуда! Вообще! Даже на прогулку с Нрого! Ты все поняла?

— «Угу»? Кира, Кира! Как, вот объясни мне, как тебя угораздило найти НАСТОЛЬКО «слабого» воина?

— Мам, да что я такого сделала? — стараюсь шептать едва слышно.

— Ты?! Ты переспала с воином из правящего клана, Киран! А они сильнейшие на Иристане! Чем, вот ты объясни мне, чем ты думала, Кира? Ты вообще могла не выжить! Как? Ума не приложу! Я же просила, просила тебя, Киран!

И что мне ей в ответ сказать? Что я голову потеряла, едва увидела его? Или честно сознаться, что это все гормоны, и вообще… они мне там такую революцию устроили, что мозг напрочь отключился… Или быть еще честнее и сказать то, что я сейчас чувствую:

— Я никогда ничего подобного не испытывала, мам, — прошептала я.

 — И мне лишь одного жаль — я не увижу его больше…

— Да, натворила ты дел! — И моя мать отключилась.

А потом я тоже отрубилась от реальности.

История тринадцатая, веселье начинается

Четыре дня я провалялась в постели. Ашара сказала, что должна все еще лежать, но я всегда быстро выздоравливала, вот и сейчас не стала разлеживаться. Нет, ползать я начала с того момента, как в себя пришла, так как позволять подкладывать под себя судно для определенных дел считала слишком унизительным.

Но если в первый день путешествие до туалета и обратно я совершала по-пластунски, то на вторые сутки это были уже четвереньки, на третьи — бодрые четвереньки, на четвертые я уже ходила, придерживаясь за стеночку. На четвереньках было бы удобнее, но как вспомню лицо отче, заглянувшего к нелюбимой дочери и узревшего ее бодрое передвижение в состоянии «ну очень надо», так и дурно становится.