Вот и сделалась для всех сумасшедшей теткой. Её так и стали звать, что грузины, что русские – двинутая Нино Махарадзе.
Я её тоже побаивался. Как не бояться – едешь по перилам, посвистываешь. Она неслышно двери распахнет, точно из неоткуда появится, глянет, что ледяной водой окатит. Веселья, как не бывало.
А тётя Нино и слова не произнесёт. Дверь так же тихо прикроет и как не было ее, только уже на перила взбираться желания нет.
Вот я и старался на глаза ей лишний раз не попадаться.
А тут поверил безо всякого. Встал и пошёл, не возражая.
В подъезде тонкий голос Славкин услышал, видать мать за мной брата послала. Испугался. Я в таком виде. Заложит ведь.
Но Нино быстро дверь открыла, я успел прошмыгнуть незаметно. Заскочил в коридор, замер в полумраке. Почувствовал запах незнакомого дома. Тут и свежесть, и острота, и что-то такое настоящее, будто знакомое, сочное. Как назло, живот заурчал.
Тётя Нино двери прикрыла, свет включила и засмеялась:
– Ты голодный чир ои, Лев?
А я замер. Никогда еще не видел, как она смеется.
Зубы у нее крупные, белые, полный рот. И на одной щеке ямочка. А глаза не смеются, в душу смотрят:
– Чего затих? Скидывай ботинки, шагай в уборную мыться.
Распахнула двери, и я покорился. Над умывальником висело овальное зеркало. Глянул в него и ахнул. Нос раздулся, кровь запеклась бордовой коркой, волосы вздыбились слипшимися от пота кусками. На пыльной рубахе тонкой струйкой тянулся след моей встречи с Зуриком и Кахой.
На штаны я даже глядеть не стал. Выдохнул. Включил медный кран, и он зачирикал холодной водой.
Я набрал её в ладони и брызнул в лицо, а потом еще, и еще раз, пока щеки не перестали чувствовать слезы.
Обернулся на звук шагов. В дверях стояла Нино. Через одну руку перекинула полотенце и какие-то вещи, в другой держала чайник:
– Горячая вода здесь. Не успела остыть мадлоба Гмерти. Тебя ждала, наверное. Ну-ка, вот в тазу разведи, чтобы хоть немного тепла было. Вот так, не спеши, милый, не обожгись. Освежись, накинь эти вещи, а свои неси мне.
Сказала и ушла, а я принялся мыться. Вода была приятной. В горячие, сухие дни такая едва уловимая, теплота только в радость, как будто в реку нырнул. Не жарко и не холодно. Я сел в наполненный таз, намылил шею и уши, потянулся. Так мне хорошо стало, так свободно и спокойно. Не хотелось никуда выходить, вот бы сидел и сидел всю жизнь в этом тазу."
"Я смыл остатки мыльной пены и нырнул в полотенце. Оно было мягким и пахло какой-то терпкой травой и свежим ветром.
