Мать мне тогда выдала новенькую, перешитую из отцовской формы, рубашку и наглаженные штаны. Гости же придут. Я, конечно, гулять отправился. Показать остальным, что и у меня обмундирование лощёное имеется.
Тут во дворе эти двое. Свистят в спину: “Куда намылился, выродок несчастный? Голова резин – не русский, и не грузин!”
У меня кулаки сами сжались, губу до боли закусил. Показал умникам по чем фунт лиха. Хотя Каха хорошо наколотить мог. Сильным был и смелым. Просто меня недолюбливал.
Так что пришлось драться, чтобы трусом не прослыть.
Тут уж было не до рубахи и брюк. Даже ремень от отца и угол с гречкой от матери не пугали.
И меня стали дубасить, а я в ответ левой, правой. Втроём по пыли и траве гоняли друг друга.
Чем бы дело закончилось – не известно, только тётя Нино выскочила во двор, нас растащила. Всем подзатыльников нашлёпала.
А мне что – шлёпай, не шлёпай, поздно – нос в кровь разбит, рубаха испачкана, на штанах дыра. Домой идти – дураком быть.
Говорю: “Хана мне дома!”
Тут уж Зурик и Каха посочувствовали.
Знали мою мать.
Зураб свой платок носовой дал. Белый с вышитым корабликом. Я только рукой махнул от отчаяния. Подумал: “Уплыть бы на этом корабле на самый необитаемый остров!”
Тётя Нино глянула на меня с прищуром: “Важишвили, ну-ка давай ко мне. Починим, почистим тебя. Мать даже и не узнает, что вы такую драку затеяли. Давай, давай, шевелись скорее!”
Я спорить не стал. Пожал руку Зурабу и Кахе, попросил не выдавать меня брату и родителям. Кивнули, что не скажут.
Пошёл за Нино. Она этажом ниже нашей квартиры жила.
Хотя, тётя Нино, на пожарной станции работала, все от нее подальше держались. Просто она особенной была. Не верила чужим разговорам. Сплетни не слушала, не участвовала в перебранках.
Она вообще себе только верила.
Ей в войну две похоронки пришло. Одна за другой, на мужа и на сына. Тетки во дворе судачили, что Нино и слезинки не проронила, и в первый, и во второй раз.
Сказала только почтальонке на известие о смерти сына: “Сон видела, важишвили мой вернется.
Он живой, знаю, что живой! А ты больше не ходи ко мне с плохими новостями, не поверю”.
Народ к Нино с утешениями сунулся. Все соседи и знакомые сочувствовали. Её Георгий добровольцем отправился на фронт, в 17 лет. О нем только хорошее говорили и помнили. Но тётя Нино твердила: “Не хороните Георгия. Он не погиб.” Выгоняла людей, ругалась, двери закрывала, потом и вовсе свечки в церквушке за здравие ставить стала, поминать отказывалась.
