Я же был для них невидимкой.
Но это лишь дома."
"В нашем военном городке Вазиани меня все замечали – и сослуживцы отца, и соседские мальчишки, и ядовитые офицерские жены.
У меня даже кличка имелась – Лёвка-грузин.
Дал мне ее Валька Стоцкий. Сосед наш. Дал и укатил с родителями в Южно-Уссурийск, а я так и остался с того дня грузином для всех.
Хотя фамилия у меня, на самом деле Петров. Лев Петров.
Славку никто грузином не дразнил, уродился в отца с матерью – русым и белокожим.
А я ни в кого. Волосы черными кольцами вьются, глаза карие, а кожа – точно с моря вернулся.
Жёны офицерские, как будто шепотом, сплетничали, но так, чтобы я их слышал. Болтали, что мать меня “нагуляла от одного Гиви”.
Отец тоже слышал. Но молчал, лишь туманил воздух папиросами.
Раз только, после Дня Победы, выпил крепко и задвинул им со стеклянным взглядом, что я в деда Тараса пошел. Одно лицо, мол.
Потом на меня не смотрел несколько дней. То ли себя, пьяного стыдился, то ли меня непохожего.
Но я не сердился на отца. Мне его от чего-то жалко было.
А любил я бродить по базарам. Сосед наш, дядя Жора, частенько по делам на служебной машине гонял в Тбилиси. Полчаса – и там. Он и меня для компании брал с собой.
Я обожал эти поездки. Пока он из конторы в контору ходил, я мог наслаждаться суетой и строениями Тбилиси. Нырял в шум города.
Первым делом, конечно, отправлялся на базар.
Там торговцы меня за своего принимали. Обращались на грузинском. И я выучил, что следует отвечать. Улыбался, говорил: “Гамарджоба!” А они мне чурчхеллу, козинаки и сушеную хурму протягивали.
Вот ведь бывает, чужие, а как свои.
И я шел, очарованный гомоном шума и красок, уплетал сладости и смотрел на величественный город, который казался очень родным.
Мать давала список для покупок, и я наполнял сумку, а потом возвращался к машине и ждал дядю Жору. В такие дни я всегда надеялся, что его задержат дела на пару часов, а я буду стоять, жевать обжигающий, поджаристый пури и разглядывать пестрый поток людей и машин.
Иногда именно так и случалось.
Дядя Жора выходил и говорил, чтобы я часок-другой погулял еще. От внезапной радости я устремлялся по бесконечной лестнице к зданию тбилисского цирка. Он был похож на чудесный каменный шатер. Я вдыхал воздух счастья, смотрел вниз и чувствовал себя свободным. Даже сутулиться переставал, как будто отныне я бесстрашный канатоходец, парящий над замершим миром.
Но потом лестница спускала меня вниз, и мы отправлялись обратно, в реальность Вазиани.
