Вдруг настоятель подскочил на лавке. Сухое, пронизанное бороздами лет лицо распрямилось и засияло. Он удивлённо раскрыл глаза. Сквозь старика куда – то через деревья смотрел ребёнок – чистый и непосредственный:
– Ты видишь, видишь. Русак побежал, прямо стрелой серой проскочил. Ах ты. Вот и второй пострел поспел.
Действительно, большими скачками промчались один за другим зайцы.
Игумен восхищённо закачал головой, сжал пальцами губы, а потом перекрестился:
– Спасибо Господи. Вернулись, а мы уж боялись пропали наши заюшки.
И мне передался восторг старика. Задумчивая природа медленным ветром закружила сухие листья. Неизвестно как уцелевший багряный пятелист винограда приземлился на мои колени. Я взял в руку этот привет засыпающей осени.
Настоятель кивнул в его сторону:
– Чудо, правда?
В этот момент зазвучал колокол, похожий на вечную молитву всех народов. Твёрдый и мягкий одновременно.
Игумен поднялся, сделал пару шагов, обернулся и очертил рукой невидимый круг:
– Всё это и есть Бог, ты его, наверное, свободой называешь.
Так же тихо и незаметно он ушёл, как и появился. Я взял в руку лист и внутри что – тёплое сжалось.
Настоятель, наверное, назвал бы это душой.
Нино
Первый раз я обрадовался своему дню рождения из-за тёти Нино. Не думал раньше, что день рождения – это какое-то особенное событие. Праздник такой же, как и остальные.
Мать пирог печет, сослуживцы отца с детьми в гости приходят. Так же и на Новый год, и на День Победы.
Даже Первомай лучше – тогда демонстрация есть.
Хотя, праздники я не любил вообще никакие. В эти дни меня лютая тоска жгла. Даже, если все дома. Особенно если все дома.
Вот брат мой, Славка, другим родился. Чем больше народу, ему тем веселее. Он и пироги матери хвалил, и пельмени, и борщ запросто. Послушаешь его, сразу поверишь, что ничего лучше он никогда не пробовал.
А если я начинал хвалить, то выходило как-то глупо. Мать хмурилась, её серые глаза утрачивали тепло, потухали. Она глядела с недоверием, говорила: “Ну что за представление? Не нравится – не ешь.
Знаю ведь – не нравится”.
Вкус её пирогов мне на самом деле, был безразличен.
Как магнитом, сильнее всего притягивали меня лепешки пури с сыром.
Славка знал, кричал: “Мам, ты Лёвку не корми зазря, он все равно потом кинзы с лавашом навернет!
Мать слушала Славку, переставала хмуриться, нежно касалась его макушки губами, а он улыбался ей в ответ и обнимал.
У них была своя компания, меня в нее не принимали. Брали туда еще только папку.
