От разгулявшегося в крови адреналина мне душно и жарко, даже несмотря на то, что на трибунах очень свежо. Свитер неприятно липнет к влажному телу, а сердце в груди продолжает лихорадочно трепыхаться, будто на меня напала горячка.
Замечаю пышные кудрявые волосы подруги в седьмом ряду сектора, как она и указала в своей эсэмэске, и поднимаюсь вверх, перепрыгивая через несколько ступеней сразу.
Таня Капустина — моя лучшая подруга и крестная мать моей дочери.
Мы вместе с детского сада. В моих детских альбомах нет ни одной фотографии, на которой Тани Капустиной не было бы со мной рядом.
Мы учились в одном классе, потом вместе поступили в местный медицинский университет: я — на врача-стоматолога, Таня — на фармацевта-провизора. Наша дружба проверена временем, и она круглосуточная, прямо как аптека, в которой работает Таня.
К тому времени, как я плюхаюсь на свое место, будто резиновый шар, наполненный жидким гелем, музыка на арене становится громче, потому что начинается мероприятие.
Таня забирает на колени пальто и сумку, которые до этого свалила на занятое для меня место, и спрашивает:
— Ты что, шла из Китая?
Моя подруга очень симпатичная. На ее носу стильные круглые очки и, судя по всему, новые, ведь раньше я их не видела. Она поправляет очки пальцем, заглядывая в мое раскрасневшееся лицо.
— Я встретила Зотова, — говорю бесцветным голосом, посмотрев перед собой.
Ей требуется время, чтобы переработать полученную информацию, и на это уходит секунда.
— Зотова?! — переспрашивает изумленно. — Говнюка Зотова?!
Отодвинув ворот свитера, дую туда, отвечая:
— Да, его.
Еще секунду подруга хлопает глазами, пытаясь принять тот факт, что я не шучу, после чего бормочет:
— Ты послала его в задницу?
О моей жизни она знает больше, чем кто-либо другой, поэтому имеет полное право и все основания задать этот вопрос, хоть и задает не очень уверенно.
— Он опирался на трость, — сваливаю на нее информацию, от которой меня распирает.
— Я подумала, это будет негуманно с моей стороны, посылать его в задницу.
— На трость?! — Брови Тани выразительно выгибаются. — Он так постарел?!
Марку двадцать шесть, и выглядит он, к моему сожалению, как хоккейный божок.
Фыркнув, заверяю:
— Он не постарел.
— Сколько лет прошло? — спрашивает будто между прочим. — Семь?
— Семь, — повторяю эпичную цифру.
Это любимое число Зотова: он говорил, что оно похоже на клюшку.
— Кажется, у него травма.
