Долгожданный любовник

Сакстон резко опустил взгляд:

— Подозреваю, что тебе это сказать гораздо проще.

— Неправда, — мрачно возразил Блэй. — Боже, мне так… жаль.

— Ты не сделал ничего плохого — и должен знать, что я не испытываю ни злости, ни горечи. Ты всегда был честен, и я всегда понимал, что рано, или поздно так и случится. Я просто не знал когда — не знал… пока не дошел до конца. Который наступил.

Даже понимая, что Сакстон прав, Блэй почувствовал потребность бороться за них двоих.

— Послушай, я действительно отдалился на прошлой неделе, и мне очень жаль.

Блэй резко захлопнул рот.

— Вот видишь, — хрипло продолжил Сакстон, — дело не в том, что изменился ты. Дело во мне… и боюсь, что именно из-за моих глупых эмоций мы и отдалились друг от друга.

Блэй вскочил на ноги и двинулся по мягкому ворсу ковра через всю комнату к парню.

Он преодолел разделявшее их расстояние, а когда Сакстон ответил на его объятье, Блэй расслабился и едва не поддался слезам.

Но это было нечестно.

Как и Сакстон, он смутно ощущал, что рано или поздно все закончится. И, как его любовник, он был удивлен, что этот момент настал сейчас.

Однако, это ничего не меняло.

Сакстон отступил назад:

— Никогда не думал, что завязну в эмоциях.

— Прости, я… мне так жаль… — Черт, это было все, что он мог сказать. — Я бы все отдал, чтобы быть другим. Если бы это было возможно… быть другим.

— Знаю. — Сакстон протянул руку и погладил его по щеке. — И прощаю тебя — а ты должен сам себя простить.

Да какой в этом смысл? Он не был уверен, что вообще способен на это — особенно сейчас, да и, черт подери, эта эмоциональная привязанность, которую он не желал и не мог изменить, по-прежнему грабила его, забирая все, чего он хотел.

Куин был для него чертовым проклятием, и так было всегда.

В пятнадцати милях от тренировочного центра Братства, Эссэйл проснулся на круглой кровати в просторной спальне своего особняка на Гудзоне. Над ним, в зеркальных потолочных панелях, отражалось обнаженное тело, освещенное мягкой подсветкой, установленной вокруг основания матраса. В восьмиугольной комнате царил мрак, внутренние ставни все еще были опущены, скрывая наступление ночи.