— Одбусди, хуже дудет!"
"— Будешь знать, как к девушке приставать, — назидательно сказала Олимпиада, словно она была дружинницей, выговаривавшей нарушителю общественного порядка. Не отпуская нос, она несколько раз ткнула Олежку лицом в колени. — Будешь, будешь знать, как приставать!..
Люсинда Окорокова не выдержала и тихонько хихикнула. Павел Петрович был безмятежен и светел, как летний полдень.
— А Парамонова Люся с крыши не скидывала, — сказал он Олежке. — На крыше были следы кед, рифленых ботинок и валенок. Люся была в тапочках, а никаких тапочек на крыше не было! А вот вас я подозревал, любезный.
Но Люся обеспечила вам алиби. Когда Парамонова сталкивали, вы как раз с ней дрались.
Олимпиада наконец отпустила нос своего кавалера, брезгливо поморщилась и вытерла руку о его светлую офисную рубаху.
— А вот теперь очень быстро, — сказала она. — То есть очень быстро. То есть с низкого старта. Ну?!
— Что? — не понял Олежка, вновь схватившийся за нос с целью обследования и оценки повреждений.
— Проваливай — что, что! И больше никогда не попадайся мне на глаза!
— Да кто ты такая, сосулька драная, кошка кастрированная, чтобы мне тут приказывать!.
.
— Кастрированные бывают коты, — возразил Добровольский и поднялся, здоровенный, как шкаф. Руки в рукавах водолазки, которые он все время подтягивал вверх, словно они ему мешали, были как бревна.
Олежка покосился на эти бревна.
Нужно уходить. Да они тут все сумасшедшие как один! Что он такого сделал?! Ну, нехорошо, конечно, что он с собой не совладал, вдруг бы Олимпиада вернулась, вышла бы некрасивая сцена, а так-то что?! Ничего особенного он не сделал! Рыночную торговку трахнуть — раз плюнуть! Да он бы ей денег дал, еще бы и спасибо сказала!.
.
И шкаф этот посреди комнаты воздвигся, а он если двинет, от него, Олежки, вообще ничего не останется!
Но ладно, ладно, сейчас он уйдет, а потом отомстит! Ах, как он отомстит!.. Попомнят они его, еще попомнят!..
Он выбрался из кресла, кое-как сгреб пиджачок, подхватил портфельчик и из прихожей, с безопасного расстояния, хотел что-то прокричать, но раздумал.
— Кати-ись! — приказала Олимпиада. — Маньяк сексуальный!
— Алкоголичкина дочь! — выкрикнул он, вернувшись и сунув нос в комнату.
Он едва удержался, чтобы не показать Олимпиаде язык, и хотел рвануть к выходу, но Добровольский его остановил.
— У меня к вам только один вопрос, — сказал он и опять подтянул свои рукава. В свете происшествий с носом эти подтягивания показались Олежке зловещими.
