— Когда Парамонов упал с крыши, вы были во дворе и собрались уходить.
Олежка подумал. Он совершенно не мог вспомнить, что было, когда какой-то там Парамонов упал с крыши!
— Ну… видимо… Впрочем, я не знаю! — Теперь он был уверен, что не должен сообщать ничего определенного.
В американских фильмах говорилось, что отвечать на вопросы можно только в присутствии своего адвоката. Никакого присутствия оного не наблюдалось, и Олежке было неуютно, некому было его защищать, даже Липа — дура проклятая! — переметнулась теперь в стан врагов.
— Я вас видел с крыши, — продолжал Добровольский ласково, чтобы особенно не пугать его. — Сначала вы были во дворе, потом все-таки решили уйти, и полиция вас вернула. Это я видел тоже.
— Ну и что, что? — прохныкал Олежка.
— Когда вас вернули, вы снова оказались в подъезде, правильно?
— Ну… да.
— Мимо вас проходил кто-нибудь? Кто-нибудь, кроме вас и полиции, входил в подъезд?
Вопрос поставил Олежку в тупик.
Ну почему мы не в стране Америке, где на все вопросы принято отвечать в присутствии адвоката — даже на вопрос о том, сколько времени?!
— Вспомните, — поощрил Олежку Добровольский. — Попробуйте.
Олежка никак не мог сообразить, чем угрожает ему этот вопрос от человека-шкафа. Ну, никак у него не получалось. Да еще в попорченном носу свербело!
— Отвечай, идиот! — прикрикнула на него Олимпиада.
Оказалось, что именно этого стимула и не хватало мыслительным Олежкиным процессам, которые моментально убыстрились.
— Нет, — сказал он наконец. — Никто не входил. То есть только козлы из ментуры, а больше никто.
Козлы из ментуры очень оскорбительно велели ему вернуться. «Давай-давай, — сказали козлы, — шагай обратно! Куда это ты собрался!» И Олежка вернулся.
— Это вы точно вспомнили?
— Точно! — злобно вякнул Олежка. — Точно! И вообще я больше не намерен отвечать на ваши идиотские вопросы!
Тут Добровольский сказал, что больше идиотских вопросов у него нет, и освободил Олежке дорогу.
Тот ринулся вон, протиснулся в узкий проход, и слышно было, как по лестнице протопали его ботинки.
— Я приглашу людей, чтобы они сделали тебе дверь, — как ни в чем не бывало сообщил Добровольский Олимпиаде. — Ни войти, ни выйти.
— Дура ты, — сказала Олимпиада Люсинде.
