Не буду я ее выгонять, решила Олимпиада Владимировна. И пусть Олежка что хочет, то и думает! Не буду выгонять, потому что у меня нет сил жить одной — после всего, что случилось почти на моих глазах!
Она приоткрыла дверь и уже приготовилась было шептать, чтобы Люсинда заходила, только потихонечку и сразу на кухню, как выяснилось, что это не Люсинда пришла.
— Добрый вечер, — сказал Добровольский. — Прошу прощения. Я могу войти?
Если бы не дурацкая фантазия, которая решила насолить рассудку, Олимпиада не смутилась бы так ужасно!
«И нечего смущаться, подумаешь, сосед! Эка невидаль!» — это уже рассудок вступил.
Несмотря на то что рассудок был прав и ничего особенного не происходило. Олимпиада Владимировна юркнула за дверь.
Добровольский, никак не ожидавший, что она начнет метаться, удивился.
— Я не вовремя? — спросил он и отступил на шаг. — Я хотел бы с вами поговорить.
— Вы… проходите, — сказала Олимпиада и сунула полотенце, которое было у нее на плечах, в какую-то куртку, что болталась на вешалке.
— Я… сейчас.
Что именно она сейчас, как-то быстро не придумалось, и получилась пауза, потому что войти Добровольский никак не мог — дверь открывалась плохо, да еще Олимпиада ее подпирала!
— Все же, видимо, я не вовремя, — подытожил Добровольский через минуту. — С вашего разрешения я зайду завтра. Извините.
— Нет-нет! — вскричала Олимпиада, соображая, что же ей теперь делать. На диване похрапывает Олежка, а сосед пришел «поговорить»! — Я просто не готова…
Внизу гулко бухнула дверь — так бухала только одна дверь, за которой жили Люсинда и ее тетушка.
Тетушка когда-то была бухгалтером на заводе, и бухгалтерию однажды обокрали. С тех пор она смертельно боялась воров и даже поставила себе металлическую дверь, единственную в подъезде.
По лестнице затопали проворные ноги, и Павел Петрович оглянулся и посторонился.
— Ой, здрасти, — запела Люсинда, — а чего это вы здесь, или опять кого прикончили?
— Пока нет, — сказал Павел Петрович галантно.
— А здесь я потому, что хотел поговорить с вашей подругой. И с вами я бы тоже с удовольствием поговорил!"
"— Ой, правда? — Люсинда пришла в восторг. — Так чего же? Давайте говорить! Лип, а ты чего, не пускаешь его, что ли? Или твой дома?
— Никакой он не мой, — вероломно пробормотала себе под нос Олимпиада, впрочем, так, что никто не слышал.
Положение становилось смешным.
— Так и будем стоять, что ли? — усердствовала Люсинда Окорокова.
