Не время еще. Вот когда вернется домой, увидит Надю, тогда и позволит себе пуститься во все тяжкие. Да и сына помянуть надо.
От стука в дверь скальпель сорвался, остро чиркнув по фаянсу тарелки. Федор Федорович хмуро взглянул на вошедшую. Хорошо одетая молодая женщина была явно нездешней. За время войны он привык, что женщина должна носить сапоги и военную форму, в крайнем случае медицинский халат, но никак не юбку-плиссе и туфельки на каблучках.
– Вы ко мне?
– К вам.
Крепко сжимая ручку саквояжа, женщина шагнула вперед и без приглашения опустилась на кончик стула.
Спину она держала прямо, но подрагивающий подбородок выдавал крайнее напряжение.
«Наверно, наконец прислали переводчицу», – подумал Орлов и неожиданно предложил:
– Хотите сала? Хорошее, украинское, с чесночком.
Она посмотрела на него дикими глазами, видимо, не сразу уяснив, о чем речь.
Федор Федорович одним пальцем переместил тарелку с салом на середину стола:
– Угощайтесь, вот хлебушек. Вы ведь переводчица из штаба округа? Мне звонил полковник Шапошников.
Давайте предписание.
Ее зажатые плечи немного дрогнули:
– Я не переводчица, я жена.
– Чья жена? Шапошникова?
– Юрия Игнатьевича Никольского.
Глаза полковника стали круглыми от удивления:
– Никольского?
– Да. Я знаю, что он лежал у вас в госпитале. Он мне написал. Только… – женщина оборвала фразу на середине и шепотом добавила: – Только никто не должен об этом знать.
Как врач, он оценил застывший испуг в ее глазах и мягко спросил:
– Но почему?
С отчаянием обреченной она закусила губу:
– Потому что я гражданка Франции.
И если об этом узнают, то мы с мужем пойдем в лагеря, если не на расстрел. У меня нет иного выхода, как разыскать Юру, довериться вам, и я понимаю, что в вашей власти прямо сейчас вызвать сюда охрану.
В раздумьях полковник Орлов подцепил скальпелем кусок сала и отправил в рот."
"Ему понравилась ее отвага. Молодец супруга Никольского, она из тех женщин, что за мужем пойдут в огонь и в воду.
Его Надежда тоже из таких. Перекатывая на языке солоноватый жир, он вспомнил, как жена приехала к нему в Карлаг, где перед самой войной он мотал срок по ложному обвинению. Не пробейся тогда Надюша через все препоны – он наложил бы на себя руки, чтобы не портить им с сыном жизнь. Только любовь спасает и животворит, только любовь. Ему стало стыдно за свою нерешительность: под пулями оперировать не боялся, а здесь струсил.
