– Пока ты не запела ему колыбельную по-польски.
– И когда Юрий Игнатьевич вдруг подпел мне по-русски, я поняла, что оказалась дома.
Мария представила испуганную девушку с орущим Ноэлем на руках, и вытерла повлажневшие глаза. Странно, но горькие воспоминания оставили в ее душе чувство теплоты, словно она листала не свою жизнь, а книгу с заведомо хорошим концом.
Мария со вздохом встала и, чтобы занять время, снова попробовала выпечку:
– Никак не могу привыкнуть к этой духовке.
– Давай купим другую.
Пересев из кресла за стол, Игнатий уткнулся в компьютер, а Мария достала из духовки пирожки и подумала, что если бы Бог послал Филиппу настоящую любовь, то она была бы самой счастливой женщиной на свете.
Санкт-Петербург, 2013 год"
"Бабушкина квартира располагалась на первом этаже блочного дома. Небольшая двухкомнатная, с совмещенным санузлом, что Аглае особенно понравилось. Затеняя солнечный свет, газон под окном густо порос персидской сиренью. Открываешь окно, и будто оказываешься в саду.
В жару было прохладно, зато в непогоду из окна в квартиру проникала мозглая сырость, от которой на стене пузырились обои. Сервант с потертой лакировкой хранил набор хрустальных рюмок и пару фарфоровых статуэток – златогривого коня и Аленушку с козленком. Прямо по боку козленка шла гравировка «Валентине Степановне от коллектива прядильного цеха».
Наследство свалилось на голову нежданно, словно снегопад в июльский зной. Позже Аглая много раз прокручивала в уме телефонный звонок с прерывистым голосом папы:
– Аглая, бабушка Валя умерла и завещала тебе квартиру.
Тебе надо пойти к нотариусу и оформить документы, а потом поступай как знаешь, – и, после долгой паузы, растерянная фраза: – Не понимаю, почему тебе, а не мне или Петьке? Мама его растила и воспитывала. Но спорить не будем.
До Аглаи не сразу дошло, что в ее собственности оказалась квартира в Петербурге, разом превратившая ее в независимую и состоятельною особу с собственной жилплощадью. Душа обмерла только в кабинете нотариуса – пожилого дядечки с объемистой лысиной, прикрытой жидкими волосенками от уха до уха.
Боясь нарушить прическу, нотариус сидел за столом застывшим истуканом и говорил ровным, скрипучим голосом, как в переводном фильме. Аглая старалась не смотреть на лысину, но глаза невольно скользили по конструкции на голове, и становилось стыдно за свою несерьезность и за то, что она не горюет по бабушке Вале, как положено нормальной, любящей внучке.
